Она прошла в комнату и медленно осмотрелась. Большой вульгарный письменный стол с бронзовой окантовкой был завален письмами и бумагами. Среди них стояла лазуритовая чаша на эмалированном основании в стиле эпохи Возрождения и ваза из финикийского стекла, напоминавшего радугу, запутавшуюся в паутине. На столе у окна красовалась чистотой линий маленькая греческая мраморная статуэтка. Куда ни глянь, какой-нибудь редкий, утонченный предмет будто чурался чрезмерно ярких цветов и грубых очертаний отельной мебели. В комнате не было книг, но на разноцветной полке под зеркалом лежала кипа старых номеров «Городских сплетен» и нью-йоркской «Антенны». Ундина вспомнила грязную комнатушку над конюшней Хобера в доме миссис Флинн, в которой Моффат жил в Апексе, и при виде признаков его нового положения ее сердце забилось быстрее. Когда она вновь перевела взгляд на него, на глаза ее навернулись слезы.

– Не прогоняй меня, – повторила она.

Он с улыбкой посмотрел на нее.

– Что такое? Что случилось?

– Не знаю. Но я должна была прийти. Сегодня, когда ты вновь заговорил об отплытии, я поняла, что не вынесу этого. – Она подняла голову и пристально посмотрела на него.

Он слегка покраснел от ее взора, но ответил ей твердым, проницательным взглядом, в котором не было ни мягкости, ни смятения.

– Опять что-то пошло не так – в этом проблема? – лишь спросил он успокаивающим тоном.

– Вечно все идет не так; это все ужасная ошибка. Но я бы вытерпела, если бы ты был здесь и мы могли иногда видеться. Ты такой сильный; вот что я в тебе чувствую, Элмер. Я одна чувствовала это, когда все в Апексе отвернулись от тебя… Помнишь день, когда мы встретились на Мэйн-стрит и гуляли по парку? Тогда я поняла, что ты сильнее любого из них…

Никогда еще она не была так откровенна. На мгновение все мысли о собственных интересах отступили, и она вновь, как в тот день, ощутила инстинктивное стремление слиться с ним воедино. Наверное, голос выдал ее, поскольку она увидела, как в его лице что-то переменилось.

– Ты уже не такая красотка, как тогда, – зачем-то сказал он, – но теперь ты намного интереснее.

Эта странная похвала вызвала в ней смесь удовольствия и раздражения. Она рассмеялась.

– Наверное, я ужасно изменилась…

– С тобой все в порядке!.. Но я должен вернуться домой. – Он вдруг осекся. – Я и так слишком долго откладывал.

Она побледнела и отвела взгляд. От внезапного разочарования ее охватило чувство беспомощности.

– Я знала, что ты так скажешь… А я просто останусь здесь… – Она села на диван, возле которого они стояли, и с ресниц ее упали две слезинки.

Моффат сел рядом. Оба молчали. Никогда еще Ундина не видела его растерянным. Она не пыталась придвинуться ближе или воспользоваться каким-либо из искусств убеждения, однако, не вставая, сказала:

– Я видела, как ты посмотрел на часы, когда я вошла. Наверное, тебя кто-то ждет.

– Не важно.

– Другая женщина?

– Не важно.

– Я так часто гадала… Но у меня, конечно, нет права спрашивать. – Она медленно встала, поняв, что он намерен дать ей уйти. – Скажи мне только вот что: ты когда-нибудь скучал по мне?

– О, чертовски! – с неожиданной горечью выпалил он.

Она подошла ближе, понизив голос до чуть слышного шепота:

– Это был единственный раз, когда я действительно чувствовала – по-настоящему!

Он тоже поднялся, и теперь они стояли, внимательно глядя друг на друга. Неподвижное лицо Моффата казалось очень серьезным, каким было в те часы, которые она сейчас проживала заново.

– Я тебе верю, – сказал он.

– О, Элмер, если бы я знала… Если бы я только знала!

Он не ответил, и она отвернулась, бессознательно прикоснувшись к краю лазуритовой чаши, возвышавшейся среди бумаг.

– Элмер, раз ты все равно уезжаешь, можешь сказать мне: у тебя кто-нибудь есть?

Он рассмеялся, и эта встряска словно освободила его.

– В этом смысле? Господи, нет! Я слишком занят!

Она вновь приблизилась и положила руку ему на плечо.

– Тогда почему бы не… почему бы нам не… – Она запрокинула голову, глядя на него из-под влажных ресниц. – Я могу поступать, как сочту нужным. Муж так и делает. Они тут совершенно иначе воспринимают брак: это всего лишь деловое соглашение. Никому нет дела, лишь бы женщина не выставляла себя на посмешище. – Она подняла свободную руку и обняла его, заставляя смотреть на нее. – Несмотря ни на что, я всегда чувствовала, что принадлежу тебе.

Моффат позволил ей держать его за плечи, но не накрыл ее руки своими. На мгновение ей показалось, что она в нем ошиблась, и ее придавила тяжесть стыда. Затем он спросил:

– Говоришь, у твоего мужа есть другие женщины?

В памяти ее вспыхнуло насмешливое замечание Лили Эстрадины, и она ухватилась за него.

– Мне дали понять, что да, – даже его родные говорили мне об этом. Я бы не опустилась до того, чтобы шпионить за ним…

– А женщины в ваших кругах… Полагаю, само собой разумеется, поступают так же?

Ундина засмеялась.

– Их все устраивает, как и мужей, да? Никто не лезет не в свое дело и не мешает, если знаешь, как вести дела?

– Да, никто… Это довольно просто…

Она замолчала. Легкая улыбка сошла с ее лица, когда он отстранился и ее руки упали с его плеч.

– Значит, вот что ты мне предлагаешь? Чтобы мы с тобой поступали, как все остальные?

Его лицо утратило комичную округлость, помрачнело, приобрело резкое выражение, как в тот день, когда отец увез ее от него из Опейка. Он развернулся, прошелся по комнате и замер спиной к ней у окна. С минуту он молчал, сунув руки в карманы и глядя на нескончаемые потоки автомобилей в сияющей оправе площади. Затем повернулся и, не сходя с места, заговорил:

– Послушай, Ундина, если ты снова будешь со мной, я не хочу, чтобы это было так. В тот раз в Апексе, когда весь город отвернулся от меня и я был на мели, ты одна пошла против них и поддержала меня. Помню ли я прогулку по Мэйн-стрит? Как не помнить! Как они смотрели на меня и спешили пройти мимо – и только ты шла рядом в своем воскресном наряде, болтала со мной и смеялась. Когда Абнер Спрэгг приехал за нами в Опейк и увез тебя, я разозлился, что ты меня покинула, но со временем понял, что это естественно. Ты была всего лишь избалованной девчонкой, привыкшей получать все что хочешь; я тогда ничего не мог тебе дать, и люди, которым тебя приучили верить, сказали, что никогда не смогу. Что ж, на меня тогда не стоило делать ставок, и я не виню тебя за это. Я повторял это себе снова и снова, лежа в постели без сна и перебирая в уме свои ошибки… Но бывали дни, когда ветер дул иначе и я знал – меня еще ждет успех, и думал, что ты могла бы и подождать… – Он замер, чуть наклонив голову, не сводя глаз с ее разрумянившегося лица. – Что ж, так или иначе, – проговорил он, – когда-то ты была моей женой, ты с этого начала, и если хочешь вернуться, то должна пойти тем же путем: не прошмыгнуть через черный ход, пока никто не смотрит, а войти в парадную дверь, с высоко поднятой головой, в наряде для прогулки по Мэйн-стрит.

Он не произносил столь длинных речей с тех пор, как рассказывал ей о великолепных проектах, которые обеспечат ему состояние; пока она слушала, ее сердце отчаянно билось от новообретенной радости и ужаса. Ей казалось, что наконец наступила величайшая минута ее жизни – момент, ради которого неутомимые руки судьбы собирали все ее мелкие неудачи и успехи.

– Элмер… Элмер… – всхлипнула она.

Она рассчитывала упасть в его объятия, обрести защиту и утешение от всех бед; но он неподвижно стоял на другом конце комнаты.

– Значит, да?

Она дрожащим голосом повторила за ним:

– Да?..

– Выйдешь за меня?

Она изумленно уставилась на него.

– Как же, Элмер… выйти за тебя? Ты забыл!

– Что забыл? Что ты не хочешь отказываться от того, что имеешь?

– Как я могу? Здесь так не поступают. Ведь я теперь католичка, а католическая церковь… – Она запнулась, прочтя на его лице окончательное решение. – Но может, позже… все изменится. О Элмер, если бы ты только остался и позволил нам иногда видеться!

– Да, так, как видятся твои друзья… Мы в Апексе другого сорта. Это я могу получить и на Северной Пятой улице.

Она побледнела от такого резкого ответа, но сердце билось все сильнее. Он просил невозможного – и эта просьба привела ее в восторг. Ощущая свою силу, она постаралась выиграть время.

– По крайней мере, если ты останешься, мы сможем быть друзьями – я не буду так страшно одинока.

Он нетерпеливо рассмеялся.

– Не надо говорить со мной языком журналов, Ундина Спрэгг. Думаю, мы с тобой хотим друг друга одинаково. Только у нас разные принципы. Ты совсем запуталась, живя среди кучки лентяев, которые бегают за каждой юбкой и называют это карьерой. У меня дома есть работа, и мое место там, где моя работа.

– Ты собираешься всю жизнь быть привязанным к бизнесу? – Ее улыбка была несколько уничижительной.

– Кажется, это бизнес привязан ко мне: вся Уолл-стрит ведет себя так, будто без меня не справится. – Он передернул плечами и приблизился на несколько шагов. – Послушай, Ундина, это ты кое-чего не понимаешь. Даже если я завтра продам свое дело и остаток жизни проведу за чтением журналов по искусству на розовой вилле, я все равно не стану поступать, как ты просишь. А бросать работу мне хочется так же, как тебе – стать медицинской сестрой и ухаживать за больными. Есть вещи, которых мужчина просто не делает. Я понимаю, почему твой муж не станет продавать гобелены – пока не припечет. Его предки – дело всей его жизни, как для меня – Уолл-стрит.

Он замолчал, и они молча смотрели друг на друга. Ундина не пыталась подойти, понимая, что, если он уступит, это лишь усилит его преимущество и ее ощущение поражения. Она протянула руку и подняла зонтик от солнца, который уронила при входе.

– Значит, на этом распрощаемся, – сказала она.

– Что, смелости не хватает?

– Для чего?

– Вернуться туда, где тебе самое место, – ко мне.

Она тихо засмеялась и вздохнула. Как бы ей хотелось, чтобы он подошел или взглянул на нее иначе: под его холодным взглядом она чувствовала себя не более притягательной, чем восковая кукла на витрине.

– Как я могу развестись? С моей религией…

– Так ты же родилась баптисткой, не так ли? В их церковь ты ходила, пока я воскресным утром ждал за углом с коляской старика Хобера. – Оба рассмеялись, и он продолжал: – Если поедешь со мной домой, я прослежу, чтобы ты получила развод, уж поверь. Какая разница, чем они тут занимаются? Ты ведь американка! Тебе нужен продукт домашнего производства.

Она слушала, обескураженная, но увлеченная его непреклонной глухотой ко всем ее доводам и возражениям. Он знал, чего хочет, видел перед собой путь и не признавал препятствий. Ее защита опиралась на трудности, которых для него не существовало; и постепенно она почувствовала, что сдается под твердым напором его воли. Однако причины, от которых он отмахнулся, возвращались с удвоенным упорством, стоило ему замолчать, а ей – представить последствия его требований.

– Ты не знаешь… Ты не понимаешь… – повторяла она, хотя знала, что неведение – часть его ужасающей силы; тщетно пытаться заставить его ощутить ценность того, от чего он просил ее отказаться.

– Слушай, Ундина, – медленно сказал он, словно измеряя степень ее сопротивления, понять которое был не в силах, – давай сразу: да или нет. Если станем тянуть, никому из нас это не пойдет на пользу. Хочешь вернуться ко мне, возвращайся; если нет, прямо сейчас пожмем друг другу руки. Двадцатого меня ждут в Апексе на собрании директоров – мне и так придется телеграммой заказать экстренный поезд, чтобы вовремя попасть туда. Нет-нет, не плачь, у нас с тобой не такая история… Если послезавтра поплывешь со мной, я устрою тебе каюту на верхней палубе «Семантика».