Ундина не ошиблась, решив, что муж захочет, чтобы жизнь продолжалась как обычно. Никаких заметных перемен не последовало, разве что он чаще отсутствовал, находя многочисленные причины – земледельческие и политические – для частых поездок в Сан-Дезер, а будучи в Париже, больше не проявлял ни малейшего интереса к ее занятиям и делам. Они жили порознь, как будто во дворце, а не в тесных апартаментах, и когда Ундина обедала с Шэллумами или Ролливерами в «Нуво-Люксе» или отправлялась на вечеринку в кабаре – а такое теперь случалось часто, – ей не приходилось лгать.

После скандала с Раймоном Ундина первым делом захотела позвонить Индиане Ролливер и напроситься на ужин. Вышло так, что Индиана (занявшая наконец весомое положение в свете и «заскочившая» в Париж на несколько недель, чтобы приобрести наряды для Ньюпорта) в тот вечер устроила шикарный космополитичный банкет и радостно добавила в список гостей маркизу де Шелль. Ундина, как и надеялась, встретила там Элмера Моффата. По дороге в «Нуво-Люкс» у нее не было конкретного плана действий, но стоило ей переступить волшебный порог, как она ожила, словно политое растение. Наконец она вновь в родной стихии, среди знакомых и понятных обычаев; к ней вернулась уверенность в себе, когда до слуха ее донеслись привычные слова, произнесенные со знакомым акцентом.

За исключением редких и кратких визитов она до сих пор не пыталась увидеться с соотечественниками и заметила, что миссис Джим Дрисколл и Берта Шэллум обратились к ней несколько скованно, однако скованность исчезла, когда они увидели, как сердечно приветствовал ее Моффат. Она сидела рядом с ним, и прежнее чувство триумфа возродилось, когда она заметила, какой значительной ее делает его внимание – причем в глазах не только этой компании, но и других гостей. Очевидно, Моффат занимал высокое положение во всех кругах, собравшихся за многолюдными столами, и даже те, кто не был знаком с ним лично, узнавали его и указывали на него своим спутникам. Ундина сознавала, что большая часть уделяемого ему внимания достается и ей, и, вновь купаясь в ярких лучах публичности, вспомнила, как первый полный восхищения взгляд Раймона де Шелля даровал ей такое же ощущение триумфа.

Несвоевременное воспоминание о муже не обеспокоило Ундину: она была даже благодарна Раймону за некий ореол превосходства, который соотечественники явно ощущали вокруг нее. Дело было не только в ее титуле и «положении», но и в опыте, который она приобрела благодаря им, что давало ей преимущество в этой разношерстной шумной компании. Она изучила то, о чем они даже не задумывались: оттенки поведения, словесные обороты, различные тонкости манер, – какими бы свободными и раскованными она их ни считала, как бы ни завидовала им, она ни за что не согласилась бы вернуться к ним и стать такой же, как они, утратив полученные знания.

Моффат не упоминал о своем визите в Сан-Дезер, но когда компания собралась на террасе за кофе и ликерами, он наклонился к Ундине и тихо спросил:

– Как там мои гобелены?

Она ответила в той же манере:

– Вам не следовало позволять Фляйшхауэру писать то письмо. Мой муж в ярости.

Он искренне удивился.

– Почему? Разве я недостаточно предложил?

– Он в ярости оттого, что за них вообще что-то предложили. Я думала, когда он узнает, сколько они стоят, то, может быть, соблазнится; но он бы предпочел, чтобы я умерла с голоду, лишь бы не расставаться с табакерками деда.

– Что ж, теперь он знает, сколько стоят гобелены. Я предложил больше, чем советовал Фляйшхауэр.

– Да, но вы слишком поторопились.

– У меня нет выбора; на следующей неделе я уезжаю.

Ее глаза затуманились разочарованием.

– О, зачем? Я надеялась, вы останетесь.

Они обменялись неуверенными взглядами; он прибавил тише:

– Даже если бы остался, вряд ли мы бы с вами виделись.

– Почему? Почему бы вам не навещать меня? Я всегда хотела, чтобы мы были друзьями.

Он пришел на следующий день и застал в ее гостиной двух дам, которых она представила как своих невесток. Дамы надолго задержались, чопорно попивая чай и обмениваясь тихими замечаниями, пока Ундина говорила с Моффатом; когда же они ушли, едва заметно кивнув ему, Ундина воскликнула:

– Вот видите, как они все следят за мной!

Она принялась подробно расписывать первые месяцы замужней жизни, на самом деле совершенно непохожие на ее нынешнюю свободу. Таким образом ей удалось без преувеличения выставить себя пленницей положения, которое Моффат едва ли мог вообразить, и, слушая ее, он багровел от волнения.

– Нет, ну какая низость… Какая низость… – периодически вставлял он.

– Конечно, сейчас я чаще выхожу, – заключила она. – Я хочу видеть своих друзей – мне нет дела до того, что он скажет.

– А что он может сказать?

– О, он презирает американцев, как и все они.

– Что ж, по крайней мере, мы можем сидеть здесь и наслаждаться закусками.

Они рассмеялись и вернулись к прежним темам. Она убеждала его отложить плавание. У них найдется множество совместных дел: прогулки, осмотр достопримечательностей, и, быть может, она покажет ему какие-нибудь частные коллекции, которых он еще не видел и которые трудно увидеть без особого приглашения. Это сразу привлекло его внимание, и, перечислив пару-тройку собраний, которые он уже посмотрел, она нашла одно, к которому он не получил доступа, но очень хотел бы увидеть.

– Там есть картина Энгра, ради которой я приехал, но мне сказали, можно даже не пытаться.

– О, я с легкостью это устрою: герцог – дядя Раймона. – Эти слова доставили ей странное удовлетворение – как будто она втайне мстит мужу. – Но на этой неделе он в деревне, – продолжала она, – и никому, даже членам семьи, не дозволено подходить к картинам, когда он в отъезде. Конечно, его собрание работ Энгра – лучшее во Франции.

Она бойко выдала это суждение, хотя год назад даже не слышала об этом художнике и даже теперь не помнила, был ли он одним из старинных мастеров или новой знаменитостью, чьи имена никто не успевал выучить.

Моффат отложил отплытие, при содействии Ундины посмотрел Энгра в коллекции герцога и сопровождал ее в различные частные галереи, закрытые для чужаков. Она никогда не обращала внимания на подобные возможности, но теперь, когда могла использовать их для собственной выгоды, поразительно быстро научилась получать сведения, откапывать редкости и добиваться разрешения взглянуть на потаенные сокровища. Она даже усвоила столько специальных терминов, сколько нужно красивой женщине, чтобы произвести впечатление ценительницы искусств; и Моффат вновь отложил отъезд.

Они виделись почти каждый день, ибо Ундина продолжала поступать, как ей угодно, а Раймон не выказывал ни удивления, ни неодобрения. Когда их приглашали на семейные обеды, она обычно в последний момент находила оправдание для отказа, ссылаясь на головную боль, затем звонила Индиане или Берте Шэллум и устраивала небольшую вечеринку в «Нуво-Люксе»; или же принимала приглашения, которые хотела принять, и не говорила мужу, куда идет.

В пучине роскошных удовольствий она утратила даже то скудное здравомыслие, которое привила ей дисциплинированная жизнь в Сан-Дезер. В обществе тех, у кого было все, чему она завидовала, она всегда обретала веру в свою способность лишь протянуть руку и получить желаемое, и к ней острее вернулся неутоленный голод и обиды ранних дней на Вест-Энд-авеню. Теперь она гораздо лучше знала, чего хочет, и была куда более достойна всего этого!

Она больше не питала надежд, что отцу вновь повезет на Уолл-стрит. Судя по письмам миссис Спрэгг, дни его крупных побед миновали; он потерпел поражение в схватке с неравными силами. Останься он в Апексе, на волне очередного периода процветания города мистер Спрэгг мог бы вновь стать богатым, но мощные волны успеха в Нью-Йорке не поддержали, а утопили его, и вражда Ролливера была словно длань, протянутая, чтобы в любой момент толкнуть его еще ниже. В лучшем случае стойкость мистера Спрэгга поможет ему удержаться на том уровне, на котором он оставался сейчас, и хотя они с женой стали жить еще скромнее, Ундина понимала, что их самоотречение не расширит ее возможностей. Она без зазрения совести принимала уменьшившееся содержание: терпеть лишения ради потомства – врожденная черта любого родителя. Но несмотря на эти убеждения, она чувствовала сентиментальную жалость. Даже помимо всех эгоистичных мотивов, она хотела бы, чтобы они жили лучше – просто ради себя самих. Их личные нужды были жалкими и ограниченными, но если бы их состояние улучшилось, они смогли бы дать ей то, чего она хочет, и оттого стали бы счастливыми.

Моффат оставался в Париже, но стал все чаще заговаривать об отъезде, и Ундина предвидела, что каким бы сильным ни было ее притяжение, вскоре более сильные влияния разорвут связь между ними. Она знала, что ему с ней интересно и весело, его тщеславию льстит быть увиденным с нею и слышать слухи, которые ходят о них, но он более, чем кто-либо из ее знакомых, производил впечатление человека, вознесшегося над жизнью, управляющего ею и способного без какой бы то ни было слабости или сомнения выбирать, на какой зов откликнуться. Услышав зов бизнеса – любого из опасных дел, с которыми он обращался подобно заклинателю змей, который размахивает смертоносными рептилиями у себя над головой, – он, несомненно, стряхнет ее с себя, как опавший лист.

Тревога лишь придавала ее удовольствиям остроты, подчеркивая контраст между оживленными веселыми часами в Париже и пустыми месяцами в Сан-Дезер. Хотя она едва ли понимала, что делает Моффата таким, какой он есть, результат был для нее очевиден. Он жил именно так, как на его месте жила бы она. Некоторые из его развлечений были недоступны ее пониманию, но даже они притягивали ее, поскольку на них требовались деньги. Когда Ундина водила его посмотреть на какую-нибудь малодоступную картину или оценить сокровища знаменитого антиквара, она иногда замечала, что эти вещи завораживают его, а прикосновение к редким материалам – бронзе, мрамору или бархату, тронутым годами, – возбуждало в нем те же чувства, что некогда ее красота. Но в следующую минуту он уже смеялся над какой-нибудь вульгарной шуткой или читал длинную телеграмму, которую ему передавали при входе в «Нуво-Люкс», куда они возвращались выпить чаю, и чувства эстета запирались в отдельной секции огромного стального сейфа его разума.

Муж не вмешивался в ее новую жизнь, никак ее не комментировал и явно принял их изменившиеся отношения, намереваясь поддерживать лишь внешнюю иллюзию гармонии. Она знала, что эта иллюзия чрезвычайно важна для него: согласно сложному социальному кодексу, своим поведением мужчина должен демонстрировать хорошие отношения с женой. Ундине это казалось не менее важным, но по другим причинам: она не желала вновь подвергаться осуждению, которое однажды чуть не погубило ее. Но не имея денег – огромных денег, – она не могла вести такую жизнь, а мысль о сокращении расходов стала теперь невыносимой.

Однажды, несколько недель спустя, вернувшись домой, она обнаружила, что ее ждет представитель торговца, требующего оплаты. В прихожей разыгралась шумная сцена с угрозами из-за неоплаченных счетов, свидетелями которой стали слуги. Войдя в гостиную, Ундина увидела свекровь, которая, очевидно, все слышала. Старая маркиза навещала невестку редко, но регулярно, будто соблюдая некий ритуал: каждую пятницу в пять. Ундина совсем забыла о грядущем визите. Отношения у них и так не складывались, а сцена в прихожей оказалась настолько бурной, что скрыть ее было невозможно. При виде невестки маркиза встала и, опустив глаза, тут же сказала:

– Пожалуй, мне лучше уйти.

– О, мне все равно! Можете рассказать Раймону, каким оскорблениям я подвергаюсь из-за того, что бедность не позволяет мне оплатить счета, – ему это уже прекрасно известно!

Эти слова сорвались с языка непроизвольно, но, произнесенные вслух, они лишь подогрели ее непокорность и дух противоречия.

– Уверена, мой сын часто советовал вам вести себя осмотрительнее… – пробормотала маркиза.

– Да! Как жаль, что он не посоветовал это вашему второму сыну! Все деньги, которые должны были стать моими по праву, ушли на оплату долгов Юбера.

– Раймон предупреждал меня, что есть вещи, которых вы не понимаете. И я не имею ни малейшего желания их обсуждать. – Маркиза подошла к двери. Положив на нее руку, она помедлила и произнесла: – Я ни слова не скажу о случившемся.

Ее ледяное великодушие стало для Ундины последней каплей. Все они знали, что она в крайней нужде, и никого это не трогало. В лучшем случае они станут скрывать это, как позорное пятно на их репутации. Опасность возрастала, усугублялась, и никто не желал протянуть ей руку помощи…

Каких-то полчаса назад Моффат, с которым она смотрела частную коллекцию, отправил ее домой в своем авто, объяснив, что должен поспешить в «Нуво-Люкс» на встречу со стенографистом и подписать кипу писем, которые необходимо отправить в Нью-Йорк. Значит, он, вероятно, еще у себя, и если она поторопится, то застанет его в отеле. Непреодолимое желание излить гнев и рассказать о своих несчастьях заставило ее действовать. Она бросилась ловить такси. Пока оно мчало Ундину по ярким улицам, залитым янтарным светом солнца, в голове у нее пульсировали невнятные намерения. Она думала о Моффате не как о силе, которую может использовать, но лишь как о человеке, который знал ее и понимал ее обиды. Сейчас ей важнее всего было услышать, что она права, а все, кто противостоит ей, ошибаются.

В отеле она спросила его номер и поднялась на лифте. На лестничной клетке взволнованно помедлила: а вдруг он не один? Но потом быстро подошла к нужной двери и постучала… Он открыл. Просторная, освещенная гостиная у него за спиной была пуста.

– Ундина! – удивленно воскликнул Моффат.

Когда он посторонился, впуская ее, она заметила, как он бросил беглый взгляд на часы. Он ждал посетителя, или у него были дела – его вниманием владело что-то, не связанное с ней. При мысли об этом она решилась. Теперь она знала, зачем приехала – чтобы не дать кому-то еще заполучить его, чтобы он достался только ей.

– Не прогоняй меня! – сказала она и умоляюще коснулась рукой его руки.