Пол Марвелл стоял в величественной библиотеке с высокими потолками в частном доме, расположенном в одном из новых кварталов Парижа, и отрешенно глядел в полумрак за окном.

Внизу на симметрично высаженных вдоль улицы деревьях распускались бутоны; между окнами и верхушками крон Пол видел высокие железные ворота с позолоченным орнаментом, мраморный бордюр полукруглой подъездной дорожки и каемку весенних цветов в черноземе. Он был уже большим мальчиком почти девяти лет, учился в престижной частной школе и в этот день приехал домой на пасхальные каникулы. Дома он не был с Рождества и впервые видел новый особняк, купленный отчимом, где мистер и миссис Моффат торопливо обосновались несколько недель назад по возвращении из Америки. Они постоянно то приезжали, то уезжали; два года, прошедшие со дня их свадьбы, они бесконечно метались между Нью-Йорком и Парижем, мчались в Рим или Энгадин; Пол никогда не знал, где они, разве что получал телеграмму, в которой говорилось, куда они едут дальше. Он даже не знал, что существует какой-то иной, менее лаконичный способ общения между матерью и сыном; однажды, когда товарищ по учебе спросил, часто ли мать пишет ему, он со всей искренностью ответил:

– О да, я получил телеграмму на прошлой неделе.

Он был почти уверен – насколько это возможно в его случае, – что, приехав, застанет мать здесь; однако сообщение (времени телеграфировать у нее не нашлось) уведомило его, что они с мистером Моффатом поехали в Довилль взглянуть на дом, который намерены снять к лету; они вернутся ранним поездом и поспеют к ужину, куда приглашено много гостей.

Этого следовало ожидать; сколько он себя помнил, так было всегда. В общем-то, он не возражал, особенно с тех пор как мама стала миссис Моффат, а отец, к которому он крепче всего привязался и который нравился ему больше других, внезапно исчез из его жизни. Но новый дом был большим и незнакомым, а его комната, в которой не нашлось ни одной игрушки, или книги, или каких-нибудь его старых, потертых реликвий (никто из новой прислуги – прислуга всегда была новая – не сумел разыскать его вещей или додуматься, куда их положили), казалась самым одиноким местом во всем доме. Он поднялся туда после обеда, который подал ему помпезный лакей в огромной, облицованной мрамором столовой, и попытался занять себя приклеиванием открыток в альбом; однако новизна и роскошь комнаты смущали его – белые меховые ковры и обтянутые парчой стулья коварно ожидали пятен грязи и чернил – и через некоторое время Пол отодвинул альбом и принялся бродить по дому.

Он по очереди зашел в каждую комнату. Сначала в мамину – прелестную кружевную спальню со светлыми шелками и бархатом, изысканными зеркалами и покрытыми вуалью лампами, будуаром размером с гостиную с картинами, о которых он хотел бы узнать побольше, столами и шкафчиками, где хранились вещицы, к которым он боялся прикасаться. Следующими шли комнаты мистера Моффата. Они были темнее, серьезнее, но такие же большие и великолепные; в спальне на коричневой стене висела одна картина – портрет мальчика в сером бархате, – интересовавшая Пола сильнее всего. Рука мальчика покоилась на голове большой собаки. Он выглядел бесконечно благородным и очаровательным и все же, несмотря на собаку, настолько печальным и одиноким, словно тоже приехал в незнакомый дом и не нашел в нем ничего из своих вещей.

Пол вновь спустился вниз. Больше всего его привлекала библиотека: там стояли многочисленные ряды книг в тусклых коричневых переплетах с золотым тиснением и потемневших от старости красных обложках, напоминавших бархат. Наверняка под этими великолепными переплетами скрывались не менее прекрасные истории. Но книжные шкафы были закрыты позолоченной решеткой, а когда Пол попробовал открыть один из них, слуга сказал, что секретарь мистера Моффата запирает их, поскольку книги слишком ценные, чтобы их вынимать. От этого библиотека показалась Полу такой же чужой, как весь остальной дом, и он перешел в бальную залу. Сквозь закрытые двери доносился стук молотков, а когда он дернул за ручку двери, проходивший мимо слуга с подносом, уставленным бокалами, сообщил, что «они» там еще не закончили и туда никому нельзя.

От этого таинственного местоимения Пол почему-то ощутил себя еще более одиноко и пошел в гостиные, благоразумно обходя золоченые кресла и блестящие столы и гадая, кто эти персонажи в париках и корсетах, развешанные по стенам. Если предки мистера Моффата, почему он совсем на них не похож? В столовой было интереснее, поскольку неутомимые слуги уже накрывали на стол. Для флориста было еще рано, и центр длинного стола пустовал, но по краям расположились золотые корзины, доверху наполненные сочными летними плодами: инжиром, клубникой и крупными румяными нектаринами. Между ними стояли хрустальные графины с красным и желтым вином и маленькие блюда со сладостями; по стенам выстроились буфеты с прекрасными изделиями из золота и серебра, кувшинами, чашами и ветвистыми подсвечниками, отбрасывавшими на зеленые мраморные стены блики, похожие на звезды.

Вскоре, устав наблюдать за тем, как снуют лакеи с белыми рукавами, и слушать громогласные распоряжения дворецкого, он вернулся в библиотеку. Привычка к одиночеству породила в нем страсть к печатному тексту, и если бы удалось раздобыть книгу – какую угодно, – он забыл бы о бесконечных тоскливых часах в пустом доме. Но на столах в библиотеке стояли только массивные неиспользуемые чернильницы и огромные, без единого пятнышка пресс-бювары; ни единому тому не удалось выскользнуть из золотой темницы.

Одиночество стало невыносимым, и Пол вдруг подумал о газетных вырезках миссис Хини. Обеспокоенная весом, который она незаметно набрала, мама привезла массажистку с собой из Нью-Йорка, и миссис Хини со своей старой черной сумкой и дождевиком поселилась в одной из роскошных спален, обильно украшенных зеркалами. Этим утром она радостно приветствовала своего маленького друга, но с их прошлой встречи прошло четыре года, и он едва ее помнил. Он видел слишком много людей, которые тоже часто исчезали и сменялись другими. Его рассеянные привязанности сконцентрировались на очаровательном облике джентльмена, которого он называл своим французским отцом; с тех пор как французский отец исчез, Пола больше никто не интересовал.

– Ну, что ж, – сказала миссис Хини, почувствовав скованность, скрытую под вежливым приветствием, – наверное, тебе здесь все так же чуждо, как мне, и мы с тобой чужие друг другу. Пойди осмотрись, взгляни, в каком прелестном доме теперь живет твоя мамочка, а когда надоест, приходи ко мне, я покажу тебе мои вырезки.

Это слово пробудило череду полузабытых ассоциаций, и Пол вспомнил, как сидел на грязном ковре между двумя знакомыми молчаливыми фигурами и рылся в недрах сумки, набитой полосками газетной бумаги.

Миссис Хини он нашел в розовом кресле; ее шляпка висела на электрической лампе с розовым абажуром, а многочисленные приборы были разложены по огромному розовому туалетному столику. Хотя помнил он ее смутно, но ее вид сразу вселил в него уверенность, какую ничто в этом доме ему не давало. Изучив ее ножницы, мази и пилки для ногтей, он обратился к сумке, которая стояла на ковре у ее ног, как будто миссис Хини ждала поезда.

– Ну-ну! – сказала она. – Опять хочешь туда залезть? Бывало, ты искал там ириски, когда папуля приводил тебя к бабушке Спрэгг по субботам! Боюсь, ирисок у меня нет, зато есть куча прелестных новых вырезок, которые ты еще не видел.

– Папа? – Он запнулся, сунув руку в газетные обрезки. – Папа никогда не видел бабушку Спрэгг. Он не бывал в Америке.

– Не бывал в Америке? Твой папуля не бывал… Боже мой! – воскликнула миссис Хини. Ее крупное теплое лицо стало пунцовым. – Пол Марвелл, ты что же, не помнишь родного отца? А ведь носишь его имя!

Мальчик тоже покраснел, понимая, что забывать о таком неправильно, хотя как его можно в этом винить?

– Тот умер много лет назад, да? Я подумал о французском отце, – объяснил он.

– О господи! – выпалила миссис Хини и, как будто желая прервать разговор, наклонилась, скрипя, как корабль, и сунула сильную, пухлую руку в сумку. – Вот, взгляни на эти вырезки. Думаю, из них ты много узнаешь о своей маме. Откуда они? Ну, из газет, разумеется, – пояснила она, отвечая на вопрос Пола. – Тебе стоит самому начать вести альбом. Ты уже достаточно взрослый. Можешь сделать чудесный альбом про маму, приклеить на первую страницу ее фотографию, а еще про мистера Моффата и его коллекции. Недавно я как раз вырезала статью, в которой его называют величайшим коллекционером в Америке.

Пол увлеченно слушал. Его посетило чувство, что вырезки миссис Хини не просто интересны сами по себе, но также смогут разъяснить ему некоторые вещи, которых он не понимает и которые никто не потрудился ему объяснить. Например, браки его матери: наверняка про них много можно рассказать. Но она всегда говорила: «Расскажу, когда вернусь», а когда возвращалась, непременно спешила куда-то еще. Поэтому он был вынужден принимать как данность бесчисленные вещи, не знакомые никому из мальчиков, которых он знал.

– Вот, вот, нашла, – сказала миссис Хини, поправляя большие очки в черепаховой оправе, которые привыкла носить, и принялась читать нараспев; эта манера чтения будто возникла из далекого потерянного раннего детства Пола. – «В Лондоне говорят, что мистер Элмер Моффат заплатил за “Мальчика в сером” самую высокую цену, которую когда-либо давали за Ван Дейка. В кругах ценителей искусства считается, что с тех пор, как мистер Моффат начал скупать его картины, цены поднялись по меньшей мере на семьдесят пять процентов».

Но Пола не интересовала стоимость «Мальчика в сером», и он несколько нетерпеливо сказал:

– Я бы лучше послушал про маму.

– Конечно! Погоди-ка… – Миссис Хини совершила очередной нырок в сумку и вновь начала раскладывать вырезки на коленях, как карты на большом черном столе. – Вот про ее последний портрет… Нет, вот еще лучше: про жемчужное ожерелье, которое мистер Моффат подарил ей на прошлое Рождество. «Ожерелье, некогда принадлежавшее австрийской эрцгерцогине, состоит из пятисот совершенно одинаковых жемчужин, на собрание которых ушло тридцать лет. Торговцы драгоценностями считают, что с тех пор, как мистер Моффат начал покупать жемчуг, цены на него возросли на пятьдесят процентов».

Даже это не зацепило внимание Пола. Он хотел послушать про маму и мистера Моффата, а не про их вещи, но толком не знал, как задать вопрос. Но миссис Хини смотрела на него так по-доброму, что он решил попробовать.

– Почему мама теперь замужем за мистером Моффатом?

– Ну, уж это ты знать должен, Пол. – Миссис Хини снова казалась обеспокоенной. – Она замужем за ним, потому что получила развод, вот почему. – И вдруг ее посетило вдохновение. – Разве она не посылала тебе те замечательные статьи, что вышли сразу после их свадьбы? Надо же, какая жалость! Но у меня они, наверное, найдутся.

Она вновь нырнула, порылась, рассортировала и вытянула длинную выцветшую полоску.

– Я ношу ее с собой с тех пор, как вышла статья, ее многие хотели почитать, поэтому она такая потрепанная. – Разгладив бумагу, она начала: – «Развод и новый брак миссис Ундины Спрэгг де Шелль. Американская маркиза отказалась от древнего французского титула, чтобы выйти за железнодорожного короля. Узел быстро развязался и завязался. Возобновление романа юности. Рино, 23 ноября. Прошлым вечером маркиза де Шелль из Парижа, Франция, ранее миссис Ундина Спрэгг Марвелл из Апекс-сити и Нью-Йорка, получила развод на специальном заседании суда и пятнадцать минут спустя вышла замуж за мистера Элмера Моффата, железнодорожного короля-миллионера, бывшего первым мужем маркизы. Ни одно дело о разводе в этом штате не проходило так быстро: “побиты все рекорды”, как выразился мистер Моффат прошлым вечером, прежде чем они с невестой вскочили на экстренный поезд, идущий на восток. Всего полгода назад нынешняя миссис Моффат прибыла в Рино в поисках развода. Из-за задержки поезда ее адвокат вчера с опозданием получил важные документы, возникли опасения, что решение придется отложить, но судья Туми, личный друг мистера Моффата, провел вечернее заседание и ускорил вынесение вердикта; таким образом, счастливая пара сумела связать себя узами брака и сесть на поезд, чтобы миссис Моффат успела провести День благодарения в Нью-Йорке с престарелыми родителями. Заседание началось в семь часов вечера, а уже в восемь молодожены на всех парах летели прочь. На суде миссис Спрэгг де Шелль, одетая в медный бархат и соболиные меха, дала показания о грубости и насилии со стороны мужа-француза, но говорить ей пришлось быстро, поскольку время поджимало. Судья Туми вынес вердикт как можно скорее, затем прыгнул в автомобиль вместе со счастливой парой и поехал к мировому судье, где выступил в качестве шафера на их свадьбе. Жених считается одним из шести богатейших людей к востоку от Скалистых гор. Невесте он подарил ожерелье и тиару из рубинов цвета голубиной крови, принадлежавших Марии-Антуанетте, чек на миллион долларов и дом в Нью-Йорке. Счастливые молодожены проведут медовый месяц в новом доме миссис Моффат по адресу 5009, Пятая авеню, который является точной копией дворца Питти во Флоренции. Весной они собираются отбыть в Париж».

Миссис Хини сделала глубокий вдох, сложила вырезку и сняла очки.

– Ну вот, – сказала она, с добродушной улыбкой похлопав Пола по щеке, – теперь ты знаешь, как все было…

Пол в этом сомневался, но отвечать не стал. В голове роились беспокойные мысли. В блистательном описании последнего брака матери в глаза ему бросился один факт: она сказала неправду о его французском отце. Нечто, о чем он всегда догадывался, но на что со страхом закрывал глаза, заставило его сердечко сжаться, будто в железной хватке. Она говорила неправду… Вот что он всегда боялся узнать… Она встала и перед толпой народу сказала ужасную ложь о его дорогом французском отце…

Раздался гул автомобиля, заезжающего в ворота, и миссис Хини воскликнула:

– А вот и они! – и мгновение спустя Пол услышал, как его зовет мама.

Он нехотя встал и медлил до тех пор, пока не заметил, что миссис Хини смотрит на него с изумлением. Затем он услышал веселый окрик мистера Моффата: «Эй, Пол Марвелл!» – и заставил себя спуститься вниз.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что двери в бальную залу открыты и горят все люстры. Мама и мистер Моффат стояли посреди сверкающего пола, осматривая стены; и сердце Пола дрогнуло от удивления, ибо там, в оправе из роскошных позолоченных панелей, висели гобелены из галереи в Сан-Дезер.

– Что ж, сенатор, рад снова пожать вам руку! – сказал отчим, дружелюбно схватив его.

Мама, которая выглядела красивее и выше и была одета еще роскошнее, чем когда-либо, воскликнула:

– Боже мой! Как его постригли! – а потом наклонилась поцеловать его.

– О, мама, мама! – выпалил он, чувствуя при взгляде на мамино лицо и другие, не менее знакомые, на стенах, что он действительно дома, а не в каком-то чужом месте.

– Боже, ну и силища у тебя! – пробормотала мать, разжимая его руки. – Но выглядишь великолепно – как ты вырос! – Она отвернулась и принялась внимательно рассматривать гобелены. – Почему-то здесь они кажутся меньше, – с некоторым разочарованием проговорила она.

Мистер Моффат тихо усмехнулся и медленно прошелся по комнате, будто проверяя эффект. Когда он вновь повернулся к жене, она сказала:

– Не думала, что тебе удастся их получить.

Он снова засмеялся, на сей раз более самодовольно.

– Вряд ли удалось бы, если бы генерал Арлингтон не разорился.

Оба улыбнулись, и Пол, увидев, как смягчилось мамино лицо, вложил руку в ее ладонь и начал:

– Мама, я получил награду за сочинение…

– Да? Завтра расскажешь. Нет, сейчас я должна бежать переодеваться… Я еще даже не расставила обеденные карточки.

Она высвободила руку, а когда отвернулась, Пол услышал, как мистер Моффат говорит:

– Ты что же, не можешь и минуты ему уделить, Ундина?

Она не ответила, только проплыла сквозь двери, высоко подняв голову, как делала, когда ее что-нибудь раздражало; Пол остался в ярко освещенной бальной зале наедине с отчимом.

Мистер Моффат добродушно улыбнулся мальчику и вернулся к созерцанию гобеленов.

– Ты, наверное, знаешь, откуда они? – удовлетворенным тоном спросил он.

– О да, – охотно ответил Пол, не смея высказать надежду, что раз гобелены здесь, то, быть может, французский отец тоже придет.

– Ты умный мальчик, раз помнишь. Вряд ли ты ожидал когда-нибудь увидеть их здесь, а?

– Не знаю, – смущенно сказал Пол.

– Что ж, наверное, и не увидел бы, не окажись их владелец в трудном положении. Расстаться с ними было для него все равно что рвать зубы.

Пол залился краской, и сердце его вновь сжали железные тиски. До сих пор мистер Моффат ему, в общем-то, нравился: он всегда пребывал в хорошем настроении и был не так занят и рассеян, как мама; но сейчас мальчик ощутил прилив ненависти к нему. Отвернувшись, он залился слезами.

– Ох, старик, ну что такое? В чем дело?

Мистер Моффат встал на колени и обнял мальчика. Его объятия были твердыми и теплыми, но Пол не сумел бы ответить на них, даже если бы от этого зависела его жизнь: он мог лишь всхлипывать, всхлипывать и тонуть в обрушившихся на него волнах одиночества.

– Все оттого, что мама не уделила тебе время? Ну, ты знаешь, она такая, нам с тобой остается только терпеть, – продолжал мистер Моффат, поднимаясь, и посмотрел на мальчика со странной улыбкой. – Если мы, мужчины, станем держаться вместе, будет не так уж плохо. Мы друг друга поддержим, понимаешь? Знаешь, ты мне очень нравишься; когда подрастешь, я подыщу тебе работу в своем дельце. А скоро ты, похоже, станешь самым богатым мальчиком в Америке…

Когда Ундина спустилась в гостиную, лампы уже горели, вазы были наполнены цветами, а лакеи собрались на лестничной площадке и в вестибюле. Миновав двери в бальную залу, она с одобрением глянула на гобелены. Они действительно смотрелись лучше, чем она готова была признать: благодаря им бальная зала была самой красивой в Париже. Но ее что-то расстроило по пути из Довилля, и легче всего было успокоиться, сделав вид, что гобелены ей безразличны. Сейчас она пришла в себя и, глядя на список гостей, которых ожидала, сказала себе со вздохом удовлетворения: хорошо, что она надела рубины.

Впервые после свадьбы с Моффатом она готовилась принять у себя тех, кого сильнее всего желала видеть. Поначалу возникли определенные трудности; первая попытка в Нью-Йорке была неудачной, и Ундина, испугавшись, что им не простят скандальных подробностей их воссоединения, настояла, чтобы муж отвез ее в Париж. Но волновалась она зря. Достаточно было лишь дать людям возможность сделать вид, что они обо всем забыли; они и так прекрасно умели притворяться. Конечно, французы держались дольше других; некоторые крепости, наверное, не падут никогда. Однако перебежчики уже появились, и в этот вечер список ее гостей был украшен именами подлинного герцога и графини с не слишком подмоченной репутацией. В дополнение, конечно, будут Шэллумы, Эллинги, Мэй Беринджер, Дикки Боулз, Уолсингэм Поппл и прочие нью-йоркские завсегдатаи «Нуво-Люкса»; в последнюю минуту она даже весело добавила к их числу Питера Ван Дегена. Вечером будут испанские танцы и русские песни, а на следующий ужин Дикки Боулз обещал привести великого князя, если ей удастся заполучить нового тенора, который отказывался петь на частных приемах.

Впрочем, даже теперь она не всегда была счастлива. Она получила все, чего хотела, но временами чувствовала, что могла бы хотеть чего-то еще, если бы знала об этом. В последнее время она вынуждена была признать, что Моффат не очень вписывается в эту картину. Поначалу ее ослепил его успех и подчинил себе его авторитет. Он дал ей все, чего она когда-либо желала, и даже больше, компенсировал все ее провалы и неудачи, и порой она по-прежнему ощущала его власть и купалась в ней. Но в то же время она видела его недостатки, и они ее раздражали: его шумливость и краснота, неуместная веселость, фамильярность по отношению к слугам, развязность вперемешку с церемонностью при ее друзьях ранили сформировавшееся у нее помимо ее воли восприятие. То и дело она ловила себя на мысли: его предшественники – которые постепенно сливались в ее памяти в один образ – сказали или сделали бы иначе, в таком-то случае вели бы себя по-другому. И сравнение почти всегда было не в пользу Моффата.

Однако в этот вечер она думала о нем снисходительно. Ее обрадовало, как ловко он заполучил гобелены из Сан-Дезер, с которыми владелец был вынужден проститься из-за внезапного банкротства генерала Арлингтона и очередного скандала Юбера, связанного с азартными играми. Раймон де Шелль сказал торговцам, что продаст гобелены кому угодно, кроме мистера Элмера Моффата или его посредника, и ее веселило, что благодаря ловкости Элмера они все же оказались под ее крышей, о чем сейчас уже должно быть известно и Раймону, и всему его клану. Из-за этого она была более чем когда-либо расположена к мужу и, упиваясь благополучием, подошла – по неизменной привычке – к зеркалу над каминной полкой, чтобы полюбоваться своим отражением.

Она еще была поглощена приятным созерцанием, когда вошел муж. В вечернем наряде, сидевшем слишком туго, он казался еще более толстым и красным. Рубашка блестела, как и лысина, а в бутоньерке алела ленточка, которую ему вручили за то, что он уступил Лувру картину Веласкеса. В руке он держал газету. Моффат обвел комнату самодовольным взглядом и сказал:

– Что ж, думаю, сойдет.

Ундина коротко ответила:

– Не забудь проводить мадам де Фолльрив. И ради всего святого, не называй ее графиней.

– Почему? Она же графиня, разве нет? – весело сказал он.

– Ты бы убрал газету, – продолжала она; его привычка оставлять в гостиной старые газеты раздражала ее.

– О, между прочим… – Вместо того чтобы послушаться, он развернул газету. – Хотел тебе кое-что показать. Джима Дрисколла назначили послом в Англию.

– Джима Дрисколла!..

Она схватила газету и уставилась на абзац, который он ей указал. Джим Дрисколл – это жалкое ничтожество с толстой, недоверчивой простушкой-женой! Поразительно, что правительство выбрало столь незначительных людей. Ее тут же посетило видение ожидавшей их роскоши: банкеты, церемонии, приоритеты…

– Не думала, что она этого захочет, у нее ведь так мало драгоценностей… – Она бросила газету и повернулась к мужу. – Будь у тебя хоть искра амбиций, ты бы тоже попробовал. Тебе бы не составило труда этого добиться!

Он смеясь сунул большие пальцы в проймы жилета. Она терпеть не могла этот жест.

– Так уж вышло, что как раз этого я бы добиться не смог.

– Не смог бы? Почему же?

– Потому что ты в разводе. У посла не может быть разведенной жены.

– Нет? Хотелось бы знать почему!

– Ну, наверное, придворные дамы боятся, что посольства окажутся переполнены хорошенькими женщинами, – шутливо ответил он.

Она гневно рассмеялась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

– Никогда не слышала ничего более оскорбительного! – вскричала она, как будто это правило придумали специально, чтобы унизить ее.

Со двора донесся шум автомобилей, и на лестнице раздались первые голоса. В последний раз окинув себя взглядом в зеркале, она увидела, как пылают рубины, как искрятся ее волосы, и вспомнила блистательные имена в списке гостей.

Но весь этот лоск не разогнал крохотную черную тучку. Она узнала, что существует нечто недостижимое для нее, нечто, чего не купить ни красотой, ни влиянием, ни миллионами. Ей никогда не стать женой посла; и, принимая первых гостей, Ундина сказала себе: на самом деле она создана именно для этого.