Ошеломленная, она смотрела ему вслед, зная, что когда они увидятся вновь, он станет вести себя вежливо и сдержанно, будто ничего не произошло, но все будет продолжаться, как раньше – так, как угодно ему. Нечего и надеяться поколебать его уверенность или изменить его взгляды – это все равно что пытаться перевезти крепкую каменную кладку Сан-Дезер на телегах, на которых так легко передвигались здания Апекса.

Ею овладел гнев, как в детстве, не оставив никаких чувств, кроме желания ранить и уничтожать; но сколько бы она ни искала, не могла найти брешь в мощных доспехах мужа, выкованных из привычек и предрассудков. Долгое время она сидела там, где он ее оставил, глядя на портреты на стенах, которые, казалось, объединились в попытке бросить ее в темницу. До сих пор она полагала, что ей все по плечу, но теперь против нее стояли мертвецы: люди, которых она никогда не встречала и чьи имена не могла запомнить, будто устроили заговор против нее под украшенными гербовыми щитами надгробиями в Сан-Дезер.

Взгляд обратился к стоящей под картинами старой мебели теплых тонов и собственному праздному отражению в зеркале над каминной полкой. Даже в этой комнатушке было достаточно дорогих штучек, способных освободить ее от наиболее срочных проблем; а сокровища большого дома, в котором эта комната была лишь крохотной ячейкой, и еще более великолепного дома в Бургундии сумели бы опустошить даже кошелек Моффата. Ей нравилось находиться среди таких вещиц – не понимая их значимости, она считала их подходящими декорациями для красивой женщины, воплощающими редкость и утонченность, которыми она, по собственному мнению, всегда отличалась; если бы она по-прежнему была женой Моффата, он бы дал ей именно такую обстановку и возможность жить, как ей пристало.

Это озарение заставило ее задуматься о том, о чем она многие годы старалась не вспоминать. Впервые после тех далеких, проведенных вместе недель она позволила себе сызнова пережить их краткое приключение. К Элмеру Моффату ее тянуло с самого начала – с того дня, как Бен Фраск, брат Индианы, привел его на церковный пикник в Малви-Гроув, и он тут же захватил Ундину, усевшись рядом с ней в большом экипаже по пути в рощу и заняв место Милларда Бинча (с которым она все еще была помолвлена, пускай и как-то непостоянно и невнятно). Он качал ее на качелях между деревьями, катал по озеру на лодке, целовал, играя в фанты, присудил ей первый приз на конкурсе красоты, который легко организовал и очень галантно провел, и наконец (каким-то образом) ухитрился одолжить у старика Малви коляску и быстроногого жеребца и укатил с ней на огромной скорости, пока Миллард и остальные, глотая пыль, еле ползли следом.

Никто в Апексе не знал, откуда взялся молодой Моффат, и сам он ничего прояснять не стал. Однажды он просто возник из ниоткуда за прилавком обувного магазина Лакэбэка, оттуда перешел в контору «Семпл и Бинч» – торговцев углем, – потом стал стенографистом в полицейском суде и наконец пробрался на водопроводную станцию Апекса. Он жил у старой миссис Флинн на Северной Пятой улице, на окраине трущоб «красных фонарей», не ходил в церковь и не посещал никаких лекций, не выказывал ни малейшего желания совершенствоваться, но каким-то образом получал приглашения на все пикники и праздники, а на ужине общества «Фита Ипсилон», в которое ухитрился вступить, произнес лучшую речь со времен первого полета молодого Джима Ролливера. Братья подруг Ундины объявили его «великим», хотя порой он вел себя слишком грубо, отчего девушки не торопились уделять ему внимание. Но на пикнике у Малви он вдруг обошел всех, и Ундина, уезжая с ним, изведала публичный триумф, так необходимый ей для счастья.

После этого он стал ведущей фигурой среди молодежи Апекса, и никто не удивился, когда «Сыновья Инодава» (местное общество трезвости) пригласили его произнести речь Четвертого июля. Церемония, как обычно, проходила в баптистской церкви, и Ундина, вся в белом, с алой розой на груди, сидела прямо перед кафедрой. Индиана с завистью взирала на нее с менее престижного места, а несчастный Миллард тянул шею из-за спин важных горожан на почетных рядах за оратором.

Элмер Моффат выступил просто великолепно, применяя свойственное ему чередование юмора и пафоса, воодушевляя аудиторию трогательными отсылками к синим и серым, сотрясая ее новой версией истории о Вашингтоне и вишневом дереве (в которой юный патриот срубил дерево, чтобы предотвратить порочное распространение вишневого ликера), ослепляя их умными аллюзиями и подходящими цитатами (он признался Ундине, что всю ночь просидел над сборником Бартлетта), а закончил так, что военные пенсионеры в первом ряду прослезились, а жена пастора заметила, что немногие проповеди, произнесенные с этой кафедры, имели столь духоподъемный эффект.

За «упражнениями» всегда следовал ужин с мороженым, а поскольку в подвале церкви, где обычно проводились подобные мероприятия, шел ремонт, пастор предложил использовать свой дом. Через дверной проем, соединявший гостиную и кабинет, протянулся длинный стол, а второй, накрытый в коридоре, одним концом уходил под лестницу. Перила украсили гирляндой из кипрея и раннего золотарника; на стенах висели тексты о трезвости, увитые смилаксом. Когда с первым блюдом было покончено, юные леди в сопровождении галантных молодых «сыновей» помогли разложить и подать мороженое, которое стояло в больших ведрах на полу кладовой, а также пополнили запасы лимонада и кофе в кувшинах. Элмер Моффат неутомимо исполнял эти обязанности, а когда жена пастора принялась убеждать его сесть и отведать угощение, скромно отказался от места, приготовленного ему среди представительных особ, и удалился вместе с несколькими избранными в полумрак под лестницей. Из этого угла все чаще доносился громкий смех, беспокойный стук и вопли «Песню! Песню!», за которыми следовали мольбы «Ну же!» и «Давай-давай!», заглушавшие попытки разговора за другим столом.

Наконец шум стих, и группа перестала привлекать внимание; к концу вечера главный стол, за которым гости изрядно подустали от продолжительных философских рассуждений пастора и президента общества трезвости, обратился к оратору дня с просьбой сказать пару слов. Из-под лестницы раздался шорох и смех, затем пастор поднял руку, призывая к тишине, и Элмер Моффат встал.

– Выйдите сюда, чтобы дамам было вас лучше слышно, мистер Моффат! – позвал пастор.

Моффат так и сделал, опершись о стол и вращая головой, как будто воротничок слишком сдавливал ему шею. Но если держался он сомнительно, то улыбался открыто, и во взгляде, которым он удостоил Ундину Спрэгг, начиная свою речь, было достаточно самоуверенности.

– Дамы и господа, если есть что-то в пьянстве, что нравится мне больше всего – а мне нравится почти все, кроме следующего утра, – это возможность делать это прямо здесь, в присутствии этого общества, которую вы же мне и дали. Насколько я понял по вашей литературе, вы знаете об этом больше других. Дамы и господа… – Он выпрямился, и скатерть заскользила к нему. – С тех пор как меня почтили приглашением обратиться к вам от имени общества трезвости, я тщательно изучал литературу; и на основании ваших же свидетельств понял то, что подозревал и раньше: все вы, обращенные пьянчуги, прекрасно проводили время до того, как объявили алкоголю войну, и… и многие из вас продолжают все так же прекрасно его проводить…

На этом он осекся, одарил присутствующих самоуверенной улыбкой, а затем, не удержавшись на ногах, попытался сесть на стул, которого под ним не оказалось, и скрылся в толпе своих взволнованных сторонников.

В одну кошмарную минуту Ундина увидела сквозь дверной проем, как Бен Фраск и другие сомкнули ряды вокруг павшего оратора под грохот посуды и падающих стульев; затем кто-то вскочил и захлопнул дверь в гостиную, и длинношеий учитель воскресной школы, нервно ждавший своего часа и едва не сдавшийся, поднялся и под истеричные аплодисменты продекламировал «Прилив в Геттисберге»[31].

Разразился ужасный скандал. Моффат исчез со светского горизонта, однако умудрился сохранять место на водопроводной станции до тех пор, пока не пропал на неделю, а вернувшись, так и не дал удовлетворительного объяснения своему отсутствию. После этого он переходил с одной работы на другую; его то превозносили за ум и деловые способности, то с позором увольняли, называя безответственным лентяем. Голова его всегда была полна невероятных, туманных планов по расширению любого дела, которым он в тот момент занимался. Иногда его предложения интересовали нанимателей, но оказывались непрактичными и неприменимыми; иногда у начальников заканчивалось терпение или они считали Моффата опасным мечтателем. Обнаружив, что воплотить идеи ему не удастся, он терял интерес к работе, опаздывал и уходил рано или исчезал на два-три дня, не утруждая себя оправданиями. Наконец даже те циники, что смеялись над позорной сценой, устроенной им на ужине общества трезвости, заговорили о нем как о безнадежном неудачнике, а поддержку дам он утратил, когда одним воскресным днем, как раз когда в баптистской и методистской церквях закончилась служба, был обнаружен на Юбо-авеню в компании молодой женщины, известной скорее в салунах Северной Пятой улицы, нежели в этих священных стенах.

Ундина всегда судила людей по тому, насколько очевидна их способность добиваться желаемого, – разумеется, если это желаемое попадало в категорию того, что она понимала. Ее привлекал успех, в этом заключалась для нее и красота, и романтика; однако именно в тот момент, когда неудачи Элмера Моффата были наиболее очевидны, она вдруг ощутила масштаб его власти. После скандала на Юбо-авеню его попросили не возвращаться в контору землемеров, куда его пристроил Бен Фраск; и в день увольнения он встретил Ундину на Мэйн-стрит, где она ходила по магазинам. Весело и вальяжно подойдя к ней, он пригласил ее на прогулку. Она хотела было отказаться, но заметила, как с угла напротив на нее неодобрительно смотрит мать Милларда Бинча.

– Что ж, я согласна… – сказала она, и они прошлись по Мэйн-стрит до конца, до небольшого, недавно разбитого парка.

Ундину снедало какое-то смутное недовольство и беспокойство, она устала от помолвки с Миллардом Бинчем, разочаровалась в Моффате, ей было немного стыдно, что ее с ним видят, но при этом она не жалела, что может дать всем понять: она достаточно независима, чтобы выбирать спутников, не сообразуясь с общественным мнением Апекса.

– Ну, вы, наверное, знаете, что мне конец, – начал он.

Она добродетельно ответила:

– Должно быть, вы этого хотели, иначе не вели бы себя так в прошлое воскресенье.

– Черт возьми! – осклабился он. – Что мне до этой дыры? Если бы не вы, я бы давно отсюда уехал.

Потом она не могла вспомнить, что еще он тогда сказал: помнила лишь выражение абсолютной насмешки над Апексом, в которой ее собственное презрение к городу утонуло, как капля в море, и подтверждение уверенности в себе, от которого у Ундины словно выросли крылья. Ее собственные попытки добиться желаемого ни к чему не привели, но она всегда списывала это на отсутствие поддержки. Как странно, что Элмер Моффат, ленивый изгой, которого не принимали даже в том тесном мирке, который она так презирала, в момент своего падения подарил ей чувство, что она еще может преуспеть, несмотря на все прошлые неудачи. Когда его не было рядом, она никогда так себя не чувствовала, но стоило ему появиться, как это ощущение возрождалось, и сейчас он был к ней ближе, чем когда-либо. Они дошли до края убогого парка и сели на скамейку за пустой эстрадой.

– Я специально гулял с той девицей, и вам это известно, – выпалил он. – Мне чертовски тошно видеть, как Миллард Бинч ведет себя так, будто у него на вас патент.

– У вас нет права… – перебила она – и вдруг оказалась в его объятиях. Еще никто ее так не целовал…

Последовавшая неделя была одним большим ярким пятном – самым бурным, самым блестящим периодом ее жизни. Всего восемь дней спустя они сели в поезд, оставив позади Апекс и все планы и обещания; а впереди их ждало еще более яркое и большое пятно, навстречу которому они мчались, как поезд мчался навстречу закату…

Ундина встала и задумчиво осмотрелась, словно вернулась из далекого путешествия. Элмер Моффат все еще в Париже – в зоне досягаемости, на расстоянии телефонного звонка. С минуту она колебалась; затем пошла в гардеробную и, перелистнув страницы телефонного справочника, нашла номер «Нуво-Люкса»…