После этого случая Ундина в смятении осознала, что не может рассчитывать ни на один из своих прежних приемов нападения. В борьбе за власть она измеряла справедливость своих мотивов умением заставлять людей исполнять ее пожелания. Твердость Раймона поколебала ее веру в собственные претензии, и на смену обычной деловой целеустремленности и желанию добиться цели пришло слепое желание ранить и уничтожить. Но насмешки оказались столь же бесплодны, как и аргументы, а его неуязвимость раздражала еще сильнее, поскольку она видела, что, скажи ему нечто подобное кто-то другой, его бы это ранило: бесполезными слова становились только в ее устах. Даже когда под конец разговора она выпалила:

– Раз ты недоволен всем, что мне дорого, нам лучше разойтись, – он лишь пожал плечами в ответ:

– А вот этого мы делать не станем, – и словно захлопнул перед ней железную дверь.

Период молчаливой обиды и мрачных размышлений в конце концов привел к мятежу. Ундина не посмела исполнить угрозу и отправиться к соотечественникам в «Нуво-Люкс», слишком хорошо помня последствия предыдущего бунта, но в то же время не могла покориться судьбе, не попытавшись заставить Раймона понять, как он глуп и эгоистичен. Ей не удалось доказать это аргументами, но она унаследовала веру в ценность практических демонстраций. Если показать ему, как легко он может дать ей желаемое, возможно, он разделит ее взгляды.

С этой мыслью она уехала в Париж на двадцать четыре часа под предлогом поисков новой няни для Пола; предпринятые там шаги сразу же позволили ей приступить к осуществлению своего плана. Случай представился благодаря очередной поездке Раймона в Бон. Он уехал рано утром, передав, что вернется поздно. В полдень того же дня она, как обычно, стояла в галерее, пристально вглядываясь в длинную панораму липовой аллеи.

Вскоре черная точка в конце аллеи приобрела очертания авто, которое, рыча, остановилось у входа. При его приближении Ундина отвернулась от окна; пока она шла через галерею, ее взгляд скользил по великолепным гобеленам, являвшим собой восхитительное переплетение голубых и розовых оттенков, с не меньшим самодовольством, чем если бы в них отражался ее собственный облик.

Она еще смотрела на них, когда дверь отворилась и слуга провел в галерею невысокого смуглого человека, который, несмотря на костюм, явно пошитый в Лондоне, имел какой-то экзотический ореол, словно только что вынул серьги из ушей или оставил у двери тюк с пряностями.

Он поклонился Ундине, быстро оглядел комнату, а затем, встав спиной к окну, принялся внимательно рассматривать стену напротив.

У Ундины взволнованно колотилось сердце. Она знала, что старая маркиза дремлет у себя в спальне, но каждый звук в тихом доме походил на стук ее каблуков на лестнице.

– Ах… – сказал гость.

Он принялся медленно бродить по галерее, не сводя глаз с гобеленов, словно актер, зачарованный огнями рампы.

– Ах… – повторил он.

Чтобы чуть успокоиться, Ундина начала:

– Людовик Пятнадцатый подарил их маркизу де Шеллю, который…

– Их история общеизвестна, – коротко перебил гость, и она покраснела из-за своей оплошности.

Смуглый незнакомец, нацепив очки на нос, который и сам напоминал какой-то точный инструмент, начал внимательнее исследовать гобелены. На Ундину он не обращал ни малейшего внимания, и его надменное равнодушие заставило ее пожалеть, что она его пригласила. В Париже он вел себя совсем иначе!

Вдруг он повернулся и снял очки, которые тут же исчезли в складках его одежды, будто свернувшиеся щупальца.

– Да. – Он выпрямился и посмотрел куда-то сквозь нее. – Очень хорошо. Я привез с собой джентльмена.

– Джентльмена?..

– Величайшего американского коллекционера – он покупает только лучшее. Он в Париже ненадолго и смог приехать только сейчас.

Ундина расправила плечи.

– Не понимаю… Я не говорила, что гобелены продаются.

– Именно. Но этот джентльмен покупает только то, что не продается.

Звучало великолепно, и она начала колебаться.

– Не знаю… Вы должны были только оценить их…

– Пусть он сначала на них посмотрит; потом я их оценю, – усмехнулся гость и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За нею обнаружилась спина джентльмена в шубе, стоявшего на другом конце коридора и рассматривавшего бюст фельдмаршала семнадцатого века.

Антиквар с уважением обратился к спине:

– Мистер Моффат!

Моффат, судя по всему, заинтересованный бюстом, не сдвинулся с места, только бросил взгляд через плечо.

– Гляньте-ка… – Но тут же, заметив Ундину, изумленно уставился на нее и воскликнул: – Нет, ну надо же, черт подери!.. – Подойдя ближе, он взял обе ее руки в свои. – Ради всего святого, что вы здесь делаете?

Она рассмеялась и покраснела; от столь неожиданного поворота событий ее охватила дрожь.

– Я здесь живу. Разве вы не знали?

– Понятия не имел… Не подумал спросить, кто хозяева. – Он весело повернулся к поклонившемуся антиквару. – Слушайте, я говорил, что гобелены должны оказаться просто невероятными, чтобы оправдать эту поездку; теперь вижу, что ошибался.

Ундина окинула его любопытным взглядом. С виду он не изменился, все такой же крепко сбитый, с пунцовыми щеками и хитрыми глазами под навесом простодушных бровей; однако его самоуверенность стала менее вызывающей, и Ундина никогда не видела, чтобы он держался с такой непринужденной галантностью.

– Не знала, что вы стали великим коллекционером.

– Величайшим! Разве он вам не сказал? Думаю, только поэтому меня и пригласили.

Она помедлила.

– Конечно, вы понимаете, гобелены не продаются…

– Правда? Я думал, это он меня так заманивает. Что ж, рад, что не продаются: это даст нам время поболтать.

Антиквар вмешался, держа в руках часы.

– Тем не менее вам следовало бы сначала взглянуть. Наш поезд…

– Не мой! – перебил Моффат. – По крайней мере, если есть следующий.

К Ундине вернулось самообладание.

– Конечно, есть, – весело сказала она.

Она повела гостей обратно в галерею, отчасти надеясь, что антиквар придумает срочную причину для отъезда. Внезапное появление Моффата позабавило и взволновало ее, но ей казалось унизительным, что он подозревает у нее финансовые затруднения. Видеть Моффата она хотела, только когда была счастлива и победоносна.

Антиквар последовал за ними в галерею, и некоторое время все трое молча стояли перед гобеленами.

– С ума сойти! – наконец выдохнул Моффат.

– Между прочим, они исторические: король подарил их прапрадеду Раймона. Недавно я была в Париже, – поспешила объяснить Ундина, – и попросила мистера Фляйшхауэра заехать к нам и оценить, сколько они стоят. Похоже, он неправильно истолковал и решил, что мы собираемся продать их. – Она обратилась напрямую к антиквару: – Мне так жаль, что вы совершили путешествие впустую.

Мистер Фляйшхауэр выразительно поклонился.

– Я увидел такую красоту, а значит, все не впустую.

Моффат бросил на него насмешливый взгляд.

– Не хотелось бы, чтобы мистер Фляйшхауэр упустил поезд…

– Не упущу. Я ничего не упускаю, – сказал мистер Фляйшхауэр, поклонился Ундине и попятился к двери.

– Слушайте, – окликнул Моффат антиквара уже на пороге, – пусть авто отвезет вас на вокзал; расходы запишете на мой счет.

Когда дверь закрылась, он, смеясь, повернулся к Ундине.

– Надо же, какие дела. Я-то, конечно, думал, вы живете в Париже.

Она ощутила очередной укол смущения.

– О, французы – ну… такие, как мой муж, – часть года всегда проводят в поместьях.

– Ну не эту же часть года! А в Париже все кипит. Вчера я ужинал в «Нуво-Люксе» с Дрисколлами, Шэллумами и миссис Ролливер. Все ваши старые друзья развлекались вовсю.

Дрисколлы, Шэллумы, миссис Ролливер! Как беззаботно он перечислил их имена! По его тону было ясно, что он – один из них и хочет, чтобы она это знала. Ничто не дало бы ей понять яснее, каких высот он достиг. Состояние Моффата сейчас наверняка исчисляется миллионами! Видимо, появились они у него совсем недавно, но он уже вполне освоился в своем новом положении и приобрел этот столичный тон. Пока она обдумывала это, разглядывая его, он проявлял к ней не менее пристальное внимание.

– Но у вас теперь, наверное, новые друзья, – продолжал он. – Вы всегда на шаг опережали меня. – Он окинул взглядом аристократическую длину галереи. – Забавно видеть вас в таком месте. Но вам подходит – вам все подходит!

Она засмеялась.

– Вам тоже. Я как раз об этом думала! – Их взгляды встретились. – Должно быть, вы ужасно богаты.

Он тоже засмеялся, не отводя взгляда.

– О, несметно! Консолидация помогла мне встать на ноги. Мне принадлежит почти весь Апекс. Я приехал покупать гобелены для своего личного вагона.

Эта знакомая манера сыпать преувеличениями привела ее в восторг.

– Вряд ли я сумею вам помешать, если вы действительно их захотите!

– Больше никто не сумеет мне помешать, если я чего-то захочу.

Они смотрели друг на друга с вызовом и пониманием. От его голоса, взгляда, от всего громкого, уверенного, энергичного, что он собой воплощал, ее разгоряченная любопытством кровь быстрее бежала по жилам.

– Не знала, что вы с Ролливером друзья, – сказала она.

– О, Джим… – произнес он едва ли не покровительственным тоном. – Старик Джим хороший парень. Он теперь в Конгрессе. Мне нужен свой человек в Вашингтоне.

Моффат сунул руки в карманы, а потом, запрокинув голову и, как обычно, беззвучно насвистывая, медленно и внимательно осмотрелся. Наконец он вновь обратился к ней:

– Значит, вот что я помог вам получить, – сказал он. – Я все собирался как-нибудь заехать, поглядеть. Как вас теперь величают, маркизой?

Она слегка побледнела, потом вновь зарделась.

– Что вас побудило это сделать? – вдруг спросила она. – Мне всегда было интересно.

Он рассмеялся.

– Что именно?.. Подсобить вам? Ну, наверное, деловой инстинкт. Я видел, что вы в трудном положении, когда встретил вас тогда в Париже, – а я ничего против вас не имел. По правде говоря, у меня никогда не было времени ковырять старые обиды, а когда о них забываешь, они мрут, как золотые рыбки. – Он по-прежнему сдержанно разглядывал ее. – Забавно, что вы выбрали такую жизнь. Надеюсь, вы получили что хотели. Живете в отличном местечке.

– Да, но я вижу его слишком много… Мы живем тут большую часть года.

Она намеревалась преподнести ему иллюзию успеха, но какой-то скрытый общий инстинкт заставил ее признаться.

– Правда? Почему бы вам не сбежать отсюда в Париж?

– О, Раймон занят поместьем… И у нас нет денег… Это место все поглощает.

– Звучит аристократично, но как-то старомодно, не так ли? В наше время, если у аристократов туго с деньгами, они обычно избавляются от какой-нибудь реликвии. Тут прямо на стене висит немало парижских сезонов.

– Знаю…

Она попыталась взять себя в руки, ослепить его какой-нибудь двусмысленностью, но его лицо, голос, слова – все действовало как удары молота, разрушавшие вымышленную темницу вокруг нее. Вот человек, который говорит на ее языке, понимает, что она хочет сказать, инстинктивно осознает глубинные желания, которые она не может выразить приобретенным лексиконом; говоря с ним, она вновь казалась себе умной, красноречивой и интересной.

– Конечно, здесь ужасно одиноко, – начала она, и за этим признанием хлынул целый поток жалоб.

Она пыталась дать ему понять, что не напрасно пожертвовала собой; упомянула свое высокое положение, приукрасила обстоятельства, жертвой которых считала себя, и позволила титулам, рангам и атрибутам придать лоск своему рассказу; но все, чем она могла похвастаться, казалось мелким и незначительным в сравнении со свидетельствами его могущества.

– Какая жалость, что вы мало бываете в свете, – все повторял он, и ей стало стыдно оттого, что она так безропотно смирилась со своей судьбой.

Рассказав собственную историю, Ундина пожелала услышать о его достижениях. Впервые она слушала его с интересом. Наконец он получил желаемое. После продолжительной задержки план консолидации Апекса приобрел устав, что принесло огромные плоды. Ролливер «поддержал» его в критический момент, и они вдвоем «избавились» от балласта старика Хармона Б. Дрисколла и взяли под контроль весь город. Поглощенный предметом разговора, забыв о ее неспособности следовать за ходом мысли собеседника, Моффат подробно пересказывал все планы и контрпланы, а она, как новая Дездемона, внимательно следила за его конфликтом с новыми антропофагами. Пускай подробности и мелочи ускользали от нее: она знала, что все эти бессмысленные слова означают успех, а смысл успеха был ей предельно ясен. Каждый термин Уолл-стрит имел свой эквивалент на языке Пятой авеню, и пока он говорил о строительстве железных дорог, она возводила дворцы и представляла жизнь, которую он станет в них вести. Самым главным для нее всегда было материальное имущество, и, пока она слушала Моффата, перед глазами ее проходили, словно парад азиатского завоевателя, вещи, которыми он сможет обладать.

– А что вы намерены делать дальше? – спросила она, едва дыша, когда он закончил.

– О, всегда что-нибудь найдется. Бизнес никогда не спит.

– Да, но помимо бизнеса…

– Наверное, все что заблагорассудится.

Он откинулся на спинку стула, излучая спокойную мощь, словно был так уверен, что получит все, чего пожелает, что не видел больше смысла спешить, какими бы грандиозными ни были его цели.

Она продолжала расспрашивать, и он заговорил о своей растущей страсти к картинам и мебели, о желании собрать коллекцию, в которой было бы представлено великое собрание несравненных образцов. Пока он говорил, она видела, как меняется выражение его лица, как молодеют глаза. Эти мальчишеские глаза, такие сосредоточенные, напомнили ей о давно забытых временах.

– Я намерен получить самое лучшее, знаете ли; не просто чтобы обойти других, но и потому, что я умею распознавать лучшее, когда вижу его. Думаю, это единственная важная причина, – заключил он и, глядя на нее с улыбкой, добавил: – Вы ведь тоже всегда этого хотели, не так ли?