После отъезда княгини Эстрадины дни в Сан-Дезер поползли, неотличимые один от другого; Ундина все глубже погружалась в мощное медленное течение, питаемое многочисленными притоками. Старый дом, так долго хранивший нерушимые традиции, наложил на нее какое-то безымянное заклятье: много поколений все здесь шло одинаково, и менять существующее положение вещей казалось такой же глупой затеей, как бороться со стихией.

Прошла зима, календарь вновь отмечал первые дни весны, но хотя на конских каштанах на Елисейских полях набухли почки, на травянистых тропинках и вдоль склонов холмов вокруг парка в Сан-Дезер еще лежал снег. Иногда, глядя в окно галереи Буше, Ундина думала, что будто никогда и не видела другого пейзажа. Даже периодические поездки в Париж не производили впечатления: жизнь многолюдных улиц превращалась в тень, стоило черно-белому горизонту Сан-Дезер вновь сомкнуться над ней.

Хотя днем еще стояли холода, она взяла за правило сидеть в галерее. Веселые картины на стенах и высокие ширмы по всей длине делали ее более уютной, нежели гостиная; но основной причиной было удовлетворение, которое она получала, разжигая огонь в монументальных каминах в концах коридора. Старая маркиза этого не одобряла; именно это и доставляло Ундине удовольствие. Никогда в истории Сан-Дезер потребление дров не превышало определенного, тщательно рассчитанного количества, но с тех пор как хозяйкой дома стала Ундина, оно удвоилось. Если бы годом ранее ей сказали, что развлекаться она будет в основном за счет изобретения новых способов вызвать раздражение у свекрови, она бы посмеялась над подобной тратой времени. Но теперь времени у нее было очень много, и ей страстно хотелось нарушать сохранившиеся с незапамятных времен обычаи Сан-Дезер. В основном муж главенствовал над нею, но она обнаружила кучу мелочей, с помощью которых могла раздражать его и причинять ему боль; одна из них – одна из самых действенных – поступать наперекор его матери. Он далеко не всегда разделял материнские взгляды и не отличался раболепным послушанием, но одним из его фундаментальных принципов было уважение, которое мужчина должен проявлять к желаниям матери, строго следя, чтобы другие члены семьи поступали так же. Все французы его класса, видимо, придерживались подобных взглядов и никогда их не обсуждали. В основе их лежало нечто более незыблемое, нежели личные чувства: можно даже ненавидеть мать, но все равно настаивать на исполнении ее запретов относительно потребления дров.

В холодную погоду пожилая маркиза всегда сидела у себя в спальне, где вся семья собиралась между камином и кроватью с балдахином вокруг одной-единственной карсельской лампы. По вечерам, если приходили гости, в библиотеке разводили огонь; или же семья вновь сидела у маркизы, пока в десять часов лакей не подавал травяной чай и реймское печенье, после чего все желали пожилой даме спокойной ночи и расходились по холодным коридорам, где расстояние отмечалось вощеными фитилями, плававшими в чашах с маслом.

Теперь, когда здесь появилась Ундина, огонь в библиотеке горел постоянно; недавно, после экспериментов с двумя гостиными и так называемым «кабинетом», где Раймон хранил ружья и принимал пристава, она избрала галерею наиболее подходящим местом для новой, незнакомой церемонии дневного чаепития. В Сан-Дезер никогда не подавали угощение днем, если только не ждали гостей; в таком случае это, как правило, был графин сладкого портвейна и тарелка маленьких сухих кексов, которые долго хранились. Никто даже не слышал о сложных ритуалах с большим фарфоровым чайником для кипятка и скоропортящимися деликатесами – и все это для одних только членов семьи. Поначалу Ундина развлекалась, усложняя церемониал и нагружая блюдо предков все более экзотическими кушаньями, а когда ей это наскучило, решила проводить чаепитие в галерее и жечь жертвенные костры в обоих каминах.

Для начала она сказала Раймону:

– Глупо твоей матери весь день сидеть у себя. Она говорит, что делает это, чтобы сэкономить на дровах, но если у нас горит огонь внизу, почему бы ей не погасить свой и не спуститься? Не понимаю, почему я должна всю жизнь сидеть в спальне твоей матери.

Раймон не ответил, а маркиза действительно погасила огонь в своей спальне. Но спускаться не стала – просто и дальше сидела у себя, только без огня.

Сначала Ундину позабавило и это, однако вскоре скрытая критика начала ее раздражать. Она надеялась, что Раймон заговорит с ней о поведении матери: на это у нее был готов ответ! Но он молчал, ничего не замечая; желание воздать ему по заслугам разбилось о стену его равнодушия. Он был все так же участлив и обходителен, был готов в определенной степени уступить ее желаниям и удовлетворить ее прихоти. Пару раз, когда она предложила отвезти Пола к дантисту в Париже или поискать в городе слугу, он согласился с необходимостью и поехал с ней. Но вместо того чтобы поселиться в отеле, они вернулись в свои апартаменты, где ковры стояли свернутыми, шторы были задернуты, а экономка готовила еду, когда ей вздумается, притом самую примитивную. Одного взгляда на ярко освещенные окна Юбера хватило, чтобы разозлить Ундину и усилить ее чувство беспомощности.

Как и предсказывала мадам де Трезак, Раймон постепенно ослабил бдительность, и во время поездок в столицу Ундина делала что хотела. Но визиты были слишком краткими, чтобы войти в русло великосветской жизни, и, навещая друзей, она чувствовала себя деревенщиной, не в своей тарелке, как будто даже одежда ее была из Сан-Дезер. Тем не менее нарядами она занималась больше, чем когда-либо: в Париже она проводила у модисток много часов подряд, а в деревне доставка ящика с новыми платьями становилась главным событием никчемных дней. Но распаковывала она их скорее с горечью, нежели с радостью, и платья заполняли гардероб подобно невыполненным обещаниям удовольствия, напоминая Ундине о жизни в «Стенториане», где она разглядывала наряды, так же чувствуя себя обманутой. Несмотря на это, она заказывала все больше, писала модисткам, просила выкройки; к ней приезжали бессчетные коробки со шляпками, она мерила их и по многу дней держала у себя, не в силах сделать выбор. Иногда она даже отправляла в Париж горничную, чтобы та привезла на выбор вуалей, перчаток, цветов и кружев; после мучительных колебаний она почти все оставляла себе – не ровен час выяснится, что в Париже носят именно то, от чего она решит отказаться. Она знала, что тратит слишком много денег, и уже не верила, как в юности, что все решится само собой; но она привыкла покупать что-нибудь, когда ей скучно, и никогда еще не ощущала такой нужды в утешении.

Тоска как будто попала ей в кровь: цвет лица стал менее свежим, волосы утратили блеск. Внешние перемены обеспокоили ее, и Ундина постоянно листала модные издания в поисках новых ароматов и пудр, экспериментировала с масками для подтяжки лица, электрическим массажем и прочими восстановительными процедурами. В ней пробудилась странная мнительность, и она начала внимательно изучать рекламу патентованных лекарств, отправлять конверты с марками косметологам и профессионалам в области физического развития, задумалась, не стоит ли проконсультироваться со знахарями, экстрасенсами и их последователями. Даже написала матери с просьбой прислать забытые дедовские рецепты. С каждым новым экспериментом она меняла образ жизни, часы сна, приемов пищи и упражнений.

Со временем свойственное ей беспокойство перешло в апатию, как у миссис Спрэгг, и малейшие требования активности стали ее раздражать. Но от нее бесконечно чего-то требовали: то приходилось спорить с недовольными горничными, то искать учителя для Пола, а также развлекать и занимать его чем-то так, чтобы он не отнимал у нее слишком много времени. Мальчик с Раймоном очень привязались друг к другу, и летом Пол не отходил от отчима в парке и на конюшне. Но зимой Раймон чаще уезжал, а у Пола развилась непроходящая простуда, из-за чего он вынужден был часто сидеть дома. Заточение сделало его нервным и требовательным. Старая маркиза приписывала перемены в его поведении дурному влиянию наставника – «светского философа», рекомендованного одним из старых профессоров Раймона. Сам Раймон предпочел бы аббата в соответствии с семейными традициями, и хотя Пол не принадлежал роду Шеллей, но казалось естественным, что он должен следовать его обычаям. Более того, когда к ним приезжали замужние сестры Раймона, они не желали подвергать детей влиянию наставника и даже намекали, что общество Пола может оказаться заразным. Сама Ундина охотно приняла веру мужа, однако упрямо сопротивлялась предложению отдать сына церкви. Посему наставник оставался в доме, но напряжение, вызванное его присутствием, так надоело Ундине, что она задумалась, не поместить ли Пола в школу. Он был еще слишком мал и нежен для подобного опыта, но она убеждала себя, что ему нужно стать «крепче», и, узнав о школе, где великосветские дети претерпевают именно такую перемену, завела переписку с директором. Первое же письмо убедило ее, что это подходящее место для Пола, но во втором содержался список расценок. Сравнив его с затратами на содержание и оплату труда наставника, она ответила, что ее малыш, к сожалению, еще слишком юн, чтобы покинуть дом.

Муж уже давно перестал замечать ее расходы. Она знала, что он считает ее слишком расточительной, и не сомневалась, что он тщательно следит за всеми ее тратами; в Сан-Дезер на подробности финансовых операций проливался куда более яркий свет, чем тусклое сияние, окутывавшее их на Вест-Энд-авеню. Поэтому она пришла к выводу, что Раймон молчит намеренно; очевидно, ему тоже есть что скрывать. Шутливое замечание княгини Эстрадины попало в цель. Ундина не верила, что муж всерьез влюблен в другую женщину – ей и в голову не могло прийти, что кто-то мог устать от нее прежде, чем она от него, – но его равнодушие унижало ее, и было куда проще отнести его на счет искусности соперницы, нежели каких-то недостатков в ней самой. Мысль о том, что он нашел, чем скрасить внешне монотонную жизнь, раздражала ее, и она решила, что по возвращении в Париж поступит так же.

Тем временем март перетекал в апрель, а Раймон по-прежнему не заговаривал об отъезде. Ундина давно поняла, что подобные решения он хочет принимать сам, и скрывала нетерпение, чтобы не дать ему повода отложить поездку. Но однажды, когда она пила чай в галерее, он вошел в одежде для верховой езды и сказал:

– Я побывал на противоположном склоне горы. Февральские дожди ослабили дамбу в Алетт, и если ее сейчас не перестроить, то виноградники окажутся в опасности.

Она подавила зевоту. Говоря о земледелии, он всегда выглядел таким скучным – и постаревшим. Она содрогнулась: наверняка и сама она выглядела так же, когда слушала его.

Она подала ему чашку, и он продолжал:

– Очень жаль, но это нужно сделать именно сейчас. Боюсь, я вынужден просить тебя отказаться от весны в Париже.

– О нет… Нет! – воскликнула она.

Ее душила череда наполовину подавленных обид. Хотелось разреветься, как дитя.

– Знаю, ты разочарована. Но в этом году мы потратили необычайно много.

– По-моему, как всегда. Не понимаю, почему мы не должны ехать в Париж только из-за расходов на перестройку дамбы. Неужели Юбер никогда не выплатит тебе долг?

Он с легким удивлением посмотрел на нее.

– Неужели ты не поняла, что это станет возможным, лишь когда его жена получит наследство?

– То есть после смерти генерала Арлингтона? Да он выглядит ненамного старше тебя!

– Может, ты помнишь, я показывал тебе расписку Юбера. Он регулярно платит проценты.

– Очень мило с его стороны! – Она встала, сгорая от возмущения. – Поступай, как сочтешь нужным, а я поеду в Париж.

– Моя мать не едет. Я не собирался открывать апартаменты.

– Понимаю. Я сама их открою, вот и все!

Он тоже встал, заметно побледнев.

– Я бы предпочел, чтобы ты не ехала без меня.

– Тогда я остановлюсь в «Нуво-Люксе» с друзьями из Америки.

– Ни в коем случае!

– Почему?

– Я считаю это недопустимым.

– То, что ты так считаешь, ничего не доказывает.

Они смотрели друг на друга, и оба дрожали от ярости; затем он взял себя в руки и сказал более миролюбивым тоном:

– Ты как будто не понимаешь, что есть необходимые вещи…

– О, ты тоже – в том-то и проблема. Ты не можешь вечно держать меня взаперти и мешать мне поступать как вздумается только потому, что тебе это кажется недопустимым.

– Я никогда не мешал тебе тратить собственные деньги.

Теперь уже она с искренним изумлением уставилась на него.

– Боже, еще не хватало! Ты ведь мне ни пенса не даешь!

– Ты прекрасно знаешь: мне не жалко. Будь у меня деньги, я бы с радостью отвез тебя в Париж.

– Ты всегда находишь деньги, если нужно тратить их на дом. Если он так дорого обходится, почему бы просто не продать его?

– Продать? Продать Сан-Дезер?

Это предложение как будто показалось ему чем-то чудовищно, едва ли не пугающе знаковым: как будто случайная фраза наконец указала ему, в чем заключается разница между ними – источник всех несчастий. Она не столько поняла, сколько угадала это по переменам в его лице – словно смертоносный растворитель вдруг стер знакомые черты.

– Почему бы и нет? – подстегнул Ундину его ужас. – По крайней мере, хоть какие-то вещи отсюда. В Америке нам не стыдно продать то, что мы не можем позволить себе оставить. – Ее взгляд прошелся по многочисленным гобеленам у него за спиной. – В одной этой комнате целое состояние: за эти гобелены ты мог бы взять любую цену. А ты говоришь, у тебя нет денег!

Следом за ней он окинул взглядом гобелены, затем повернулся к ней.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Я понимаю одно: об этой рухляди ты заботишься больше, чем обо мне. Тебе проще видеть меня несчастной, чем тронуть какое-нибудь дедово кресло.

Постепенно краска вновь прилила к его лицу, но теперь оно стало жестким, каким она никогда его не видела. Он смотрел на нее как на пустое место.

– Ты не понимаешь, – повторил он.