В гостиной, увешанной портретами горбоносых персонажей в париках и орденах, леди и джентльмены, напоминавшие менее праздничные версии официальных лиц на картинах, с дружелюбным интересом рассматривали мальчика в траурном костюме.

Мальчик был стройным, белокурым и застенчивым, и его маленькая темная фигурка, словно островок посреди бесконечного блестящего пола, выглядела на удивление одинокой и отчужденной. Эта отчужденность показалась его матери в некотором роде нарочитой, едва ли не наглой; проведя его через дверь и выждав, чтобы посмотреть, какое впечатление он произведет, она подошла и, слегка подтолкнув его, нетерпеливо сказала:

– Пол! Почему бы тебе не поцеловать новую бабушку?

Мальчик, не глядя на нее, не двигаясь, обвел собравшихся серьезным взглядом голубых глаз.

– А она этого хочет? – настороженно спросил он, и когда мать ответила: – Ну, конечно, глупыш! – не менее серьезно сказал:

– Как думаешь, сколько их еще будет?

Ундина покраснела до корней своих блестящих волос.

– Ну что за ребенок! Его превратили в настоящего дикаря!

Раймон де Шелль вышел из-за спинки стула матери.

– Со мной он недолго пробудет дикарем, – сказал он и наклонился, поднеся к личику Пола усталое, утонченное лицо. Их взгляды встретились, и мальчик улыбнулся. – Пойдем, старина, – продолжил Шелль по-английски и потянул ребенка за собой.

– Il est bien beau[25], – заметила маркиза де Шелль, переводя взгляд с сурового личика Пола на цветущее лицо невестки.

– Веди себя хорошо, милый! Скажи: «Bonjour, Madame»[26], – настаивала Ундина.

Она испытывала странные, смешанные чувства, наблюдая, как Пол под руководством ее мужа обходит семейное собрание. Как «приятно» воссоединиться с сыном, обнаружить после трех лет разлуки, что он вырос таким очаровательным: первый взгляд на него, когда миссис Хини вынесла его утром из поезда, подтвердил, что он – ценное приобретение. Если бы она до сих пор испытывала какие-либо сомнения, их бы тотчас развеяло впечатление, которое он произвел на мужа. С первой минуты Шелль был очарован, а Пол, конфузясь и робея, уже отвечал на его теплые чувства. Всего несколько дней назад граф и графиня Раймон де Шелль вернулись из продолжительного свадебного путешествия и остановились – очевидно, так им предстояло делать каждый раз по прибытии в Париж – у старого маркиза, отца Раймона, который радушно пригласил малыша Пола Марвелла воспользоваться гостеприимством дома Шеллей. Поначалу Ундину несколько огорчила необходимость поселить мальчика с няней у себя на скромном полуэтаже. Однако ее новым родственникам и в голову не приходило, что мать не найдет места для ребенка, даже проживая в очень стесненных условиях; гостиную и будуар всем домом готовили к прибытию Пола с таким энтузиазмом, что ей пришлось скрывать свое недовольство.

Ундина полагала, что после свадьбы одни из пышных апартаментов дома Шеллей будут очищены от жильцов и предоставлены в распоряжение ее мужа, но давно поняла, что даже если бы такой план пришел в голову его родителям, пришлось бы принять во внимание вопросы экономии. Старый маркиз с супругой, приезжая весной из Бургундии, довольствовались скромными апартаментами с видом на внутренний двор семейного дома, и ожидали, что сын с женой разместятся в еще более тесных апартаментах, где Раймон жил холостяком. Остальные помещения старого, обветшалого дома – роскошные комнаты с высокими окнами, выходящими в сад, и целый этаж наверху – годами сдавались в наем старомодным жильцам, которые удивились бы сильнее, чем хозяин, если бы их вдруг попросили съехать. Поначалу Ундина воспринимала эти условия как временные. Она не сомневалась, что под ее влиянием Раймон вскоре привьет родителям более современные идеи, а она тем временем радовалась своему благополучию больше, чем когда-либо, и пока намеревалась легко относиться к любым связанным с ним неудобствам. Три месяца, прошедшие со дня свадьбы, больше, чем все прежние эксперименты, соответствовали ее пониманию счастья. Наконец она получила, что хотела, и впервые сияние триумфа подкреплялось более глубоким чувством. Ее муж обладал несомненным очарованием (как странно, что он напоминал ей Ральфа!), и после двух лет одиночества и унижения было очень приятно вновь почувствовать обожание и защиту.

Ощущение вновь обретенной власти усиливалось тем, что Раймон ревновал ее куда сильнее, чем Ральф, – или по крайней мере охотнее это показывал. Никто из мужчин, влюбленных в нее раньше, не был таким ярым собственником и не желал так страстно получать постоянные подтверждения верности. Она знала, что ее близость с Ван Дегеном причинила Ральфу сильную боль, но боль эта проявилась лишь в растущей напускной отстраненности, а Ван Деген с самого начала выказывал пренебрежительное равнодушие к тому, чем она занималась и что чувствовала вдали от него. Что до более ранних опытов, Ундина, честно сказать, напрочь о них забыла: ее сентиментальные воспоминания уходили не дальше покорения Нью-Йорка.

Раймон, судя по всему, приписывал любви во всех ее проявлениях большую значимость, чем это удобно в муже, и постепенно она осознала, что, если хочет сохранить над ним власть, придется расстаться с некоторой долей независимости. По возвращении в Париж Ундина обнаружила, что должна отчитываться о каждом часе, проведенном вдали от него. Скрывать ей было нечего, и она не желала ничем тревожить его спокойствие, кроме частых и дорогостоящих походов к модисткам; но ей никогда не приходилось объяснять, как она проводит время, и хотя поначалу желание Раймона знать, где она была и с кем, удивило и позабавило ее, постепенно столь требовательная нежность начала угнетать. С ранней юности родители молча признавали за ней неотъемлемое право «выходить», и Ральф – хотя у него, как она считала, были иные мотивы, – тоже уважал ее свободу. Таким образом, ее обеспокоило, что, по мнению Раймона, она должна выбирать не только друзей, но и знакомых в соответствии с его вкусами, а также с определенным и замысловатым кодексом семейных предрассудков и традиций; особенно ее удивило, что он не одобряет ее близости с княгиней Эстрадиной.

– Конечно, с кузиной очень весело, но она безумна и очень mal entourée[27]. Большинство людей ее круга должны бы быть в тюрьме или бедламе, особенно эта отвратительная мадам Адельшайн, которой место и там и там. Моя тетушка – сущий ангел, но она слабохарактерна и позволила Лили превратить дом Дордонь в филиал Монмартра. Конечно, иногда тебе придется там показываться: в эти дни такие семьи, как наша, должны держаться вместе. Но посещай réunions de famille[28], а не личные вечеринки Лили; ходи со мной или с моей матерью; не допускай, чтобы тебя видели там одну. Ты слишком молода и красива, чтобы связываться с этой компанией. Репутация женщины создается – вернее, рушится – в зависимости от того, считают ли ее членом круга Лили.

Отчасти Ундине было приятно, что супруг взывает к ее благоразумию через красоту и юность, однако ее огорчило, что она отрезана от того самого круга, в котором рассчитывала с его помощью обосноваться. До свадьбы с Раймоном в отношениях между ней, княгиней Эстрадиной и старой герцогиней ненадолго воцарилось острое напряжение. Они приложили все усилия, чтобы помешать ей выйти замуж за их кузена, и даже в открытую обвинили ее в ссоре между ними и его родителями. Но смерть Ральфа Марвелла неожиданно изменила ее положение. Она была уже не разведенной женщиной, стремившейся получить церковное разрешение на повторный брак, а вдовой, чья замечательная красота и независимость позволяли мужчине искать с ней законного союза. Первой заметила это различие и ухватилась за него та, кого в юности Ундина так невзлюбила, – маркиза де Трезак. Шелли вовсю обвиняли ее в том, что она помогает своей красивой соотечественнице привести план в исполнение, и она, сразу разглядев возможность очистить имя, взяла овдовевшую миссис Марвелл под свое крыло и начала поощрять внимание к ней других поклонников, которых оказалось немало. Все это привело к ожидаемому результату. Влюбившись еще сильнее теперь, когда возможность обладать ею стала зыбкой, Раймон де Шелль заручился определенным обещанием Ундины, и его семья, разочарованная его вечным холостяцким положением и своими неудачами привлечь его внимание к какой-нибудь подходящей деве, явно созданной для продолжения рода, наконец перестала противиться и обнаружила в миссис Марвелл моральные и финансовые достоинства, необходимые для оправдания смены позиций.

– Хорошая партия? Если это не она, то кто же, по мнению Шеллей? – неутомимо провозглашала мадам де Трезак. – Она в родстве с лучшими людьми Нью-Йорка – ну по крайней мере через брак, – а муж оставил ей куда больше денег, чем она ожидала. Конечно, их унаследует мальчик, но поскольку мальчик сейчас с матерью, доход, разумеется, принадлежит ей. А ее отец богат – гораздо богаче, чем о нем говорят; я имею в виду то, что мы в Америке называем богатством, понимаете?

Мадам де Трезак недавно выяснила, что американка замужем за иностранцем должна быть воинствующей патриоткой; она водила Ундину Марвелл по всему кварталу как особенно яркую представительницу национального знамени. Успех эксперимента побудил ее распрощаться с самыми священными традициями прошлого. Она вновь подружилась с мадам Адельшайн, принимала у себя Ролливеров, возродила креольские блюда, ходила на выступления негритянских музыкантов, пожертвовала еженедельными чаепитиями в пользу спонтанных послеобеденных танцев, а в чопорной гостиной, где когда-то бубнили себе под нос величественные престарелые дамы, теперь стоял космополитический гул.

Даже когда напряжение спало и Ундину официально приняли в семье жениха, мадам де Трезак сдалась не сразу. Она со смехом заявляла, что с нее хватит правил, а социальные обряды, которых она доныне набожно придерживалась, вгоняют ее в тоску.

– Вам здесь всегда будут рады, милая, если вы устанете от их торжественных церемоний, – сказала она, обнимая невесту после свадебного завтрака.

Ундина надеялась, что верная Нетти действительно предоставит ей убежище от новой бесконечной семейной жизни. Но вернувшись в Париж и поселившись в доме Шеллей, она заметила, что мадам де Трезак выражает все меньшую готовность помогать ей в отстаивании независимости.

– Дорогая, женщине приходится разделять национальность мужа, хочет она того или нет. Таков закон; к тому же таков обычай. Если вы хотели веселиться с друзьями из «Нуво-Люкса», не стоило выходить за Раймона. Разумеется, я шучу. Можно подумать, какая-нибудь женщина, имея ваши возможности, стала бы колебаться! Послушайте моего совета: пока сторонитесь приятелей Лили. Потом… Ну, может, Раймон станет менее привередливым; но пока вы совершите большую ошибку, если пойдете против его родных…

И со словами: «Chère Madame», – мадам де Трезак встала из-за стола, приветствуя первую из вернувшихся пожилых дам.

Примерно в это время миссис Хини привезла Пола, и поначалу Ундина приятно увлеклась ребенком. Она продержала миссис Хини в Париже две недели; ей нравилось между более важными делами слушать сплетни массажистки о Нью-Йорке и ее замечания о социальной иерархии старого мира. Миссис Хини была в Европе впервые и призналась Ундине, что всегда мечтала «поглядеть на аристократию», – она говорила, как сторонний наблюдатель, без каких-либо личных притязаний. Демократичная легкость сочеталась в миссис Хини со строгим профессиональным благоразумием, и ей бы не пришло в голову считать себя – или желать, чтобы другие считали ее – чем-то большим, нежели человек, управляющий мышцами; однако в этой роли она имела право на доступ в самые великосветские круги.

– Конечно, у них тут все очень стильно, но после Нью-Йорка как будто несколько бедновато, не так ли? Это они называют сезоном? Да ведь на прошлой неделе вы дважды ужинали дома. Им бы приехать в Нью-Йорк, поглядеть, как там дела делаются! – И она выдавала испытывавшей легкую зависть Ундине список развлечений, украсивших последние недели нью-йоркской зимы. – Вы, наверное, начнете давать приемы, как только переберетесь в собственный дом? Как это, у вас его не будет? Ну, тогда будете устраивать множество роскошных уик-эндов в краю замков – туда ведь весь высший свет съезжается на лето? Но не знаю, что бы сказала ваша матушка, если б узнала, что вы после медового месяца собираетесь и дальше жить с его родителями. Ведь мы читали в газетах, что вы поселитесь в каком-то гранд-отеле… Ах, они называют отелями собственные дома? Забавно: наверное, это потому, что они сдают часть комнат. Что ж, вы еще красивее, чем прежде, Ундина; вот об этом я расскажу вашей матушке. А он смертельно влюблен, я вижу; напоминает мне, как… – Но она вдруг осеклась, словно что-то во взгляде Ундины заставило ее замолчать.

Даже наедине с собой Ундина не любила вспоминать о Ральфе Марвелле; любое упоминание о нем вызывало в ней смутную тревогу. Его смерть освободила ее, помогла получить желаемое, и все же она честно признавалась, что не желала ему смерти – по крайней мере такой… Говорили, всему виной жара – так сказали его родные: он толком не оправился от пневмонии, и внезапное резкое потепление – один из жестоких жарких периодов, каждое лето опустошающих Нью-Йорк, – наверняка повлияло на его рассудок. Врачи говорят, такое нередко встречается… Несколько недель она носила черное – не совсем траур, но платье, прилично выражающее сожаления (теперь модистки предоставляли специальное одеяние на такие случаи); прошел уже год, она повторно вышла замуж, но продолжала жалеть, что добилась своего такой ценой.

Это чувство усилил случай – сам по себе очень приятный, – произошедший через три месяца после смерти Ральфа. Адвокаты написали ей, что компания «Апекс Консолидэйшн» выплатила на счет Марвелла сумму в сто тысяч долларов; а поскольку Марвелл завещал все имеющиеся у него средства сыну, неожиданное приобретение прилично увеличило наследство Пола. Ундина так и не отказалась от прав на сына, лишь по совету адвокатов отложила приведение решения суда в исполнение на несколько месяцев после смерти Марвелла, четко указав, что делает это лишь из уважения к чувствам родных мужа и только на время; она сопротивлялась любым попыткам вынудить ее отказаться от Пола навсегда. Перед браком с Шеллем Ундина несколько демонстративно приняла веру будущего мужа, и Дагонеты, представив себе Пола жертвой иезуитов, совершили ошибку, обратившись в суд в надежде получить опеку. Это лишь усилило сопротивление Ундины и ее желание вернуть ребенка. Дело решилось в ее пользу, и по окончании процесса она потребовала – и получила – содержание в размере пяти тысяч долларов, предназначенное для воспитания и образования сына. В сочетании с тем, что согласился дать ей мистер Спрэгг, эта сумма составила доход, заметно улучшивший ее положение и оправдывавший тонкие намеки мадам де Трезак на ее состоятельность. Тем не менее она предпочитала не думать об этом, чтобы избежать мыслей о Ральфе. Конечно, деньги принадлежали ей и она имела на них право, а в «права» она свято верила. Но лучше бы она получила их иным способом – ей претило, что в очередной раз то, что принадлежит ей по праву, досталось ей какой-то извращенной прихотью судьбы, словно краденое.

Близость лета и кульминация парижского сезона вытеснили эти мысли у нее из головы. Графиня Раймон де Шелль – в отличие от миссис Ундины Марвелл после возвращения из Дакоты – вела полноценную, веселую жизнь и не знала пустоты и неудовлетворения, потому и забыла о тесноте апартаментов, о неудобствах, связанных с пребыванием у нее под боком Пола и его няни, о нескончаемых визитах к свекрови и долгих обедах в мрачных семейных отелях. Мир сиял, горели огни, гремела музыка; она была молода и красива, как никогда, у нее была графская диадема, знаменитый замок и красивый, популярный муж, обожавший ее. И вдруг однажды свет погас, музыка стихла… Раймон, обняв ее за талию, нежнейшим тоном сказал:

– А теперь, дорогая, когда мир достаточно насладился тобой, пришел мой черед. Как насчет поездки в Сан-Дезер?