Он стоял на углу Уолл-стрит, разглядывая знойную летнюю панораму. Заметил вихри пыли в трещинах на тротуаре, мусор в сточных канавах, бесконечный поток потных лиц под наклоненными шляпами.

Затем он обнаружил, что поезд с мутными окнами уносит его на север, на сиденьях вокруг – опять вялая толпа, а по вагону разносятся, словно какой-то повторяющийся ритуальный вой, названия станций, объявляемые гнусавым голосом. Слепота внутри него будто усилила физическое восприятие, чувствительность к жаре, шуму, запахам растрепанного летнего города; но рука об руку с более острым осознанием всего этого шло полнейшее равнодушие, словно он был зверем, которого резали заживо, лишив всякой возможности выбора.

Вот он свернул на Уэйверли-плейс и пошел пешком на запад, к Вашингтон-сквер. На углу остановился и пробормотал себе под нос:

– Контора… Я должен быть в конторе.

Ральф достал часы и рассеянно посмотрел на них. Зачем, черт подери, он их достал? Пришлось приложить немало усилий, чтобы понять, что они показывают… Двенадцать часов… Стоит ли возвращаться в офис? Куда проще перейти площадь, подняться на крыльцо старого дома и вставить ключ в замок…

В доме было пусто. Несколько дней назад мать вместе с мистером Дагонетом уехала, как обычно, на побережье Мэна на два месяца. Позже Ральф должен был присоединиться к ним с ребенком… Все шторы были опущены, свежесть и тишина вестибюля с мраморными полами раскрыли ему умиротворяющие объятия… Он сказал себе:

– Сейчас же вызову такси и пообедаю в клубе…

Он отложил шляпу и трость и поднялся по голой лестнице к себе в спальню. Войдя, в ошеломлении обнаружил себя в незнакомом помещении: казалось, прежде он здесь никогда не бывал. Постепенно в глаза стали бросаться все привычные, обыденные вещи, и его охватило болезненное желание и в самом деле очутиться в незнакомом месте.

– Как, ради всего святого, я смогу и дальше здесь жить? – задумался он.

Нерадивая прислуга оставила ставни открытыми, и солнце билось в оконные стекла. Ральф открыл окна, задвинул ставни и побрел к креслу. На лбу выступили капли пота; температура в комнате напомнила ему о зное под падубами на вилле в Сиене, где они с Ундиной сидели в тот далекий июльский полдень. Он видел ее перед собой. В белом платье, чистая и непостижимая, она прислонялась к стволу дерева… «Мы с Ундиной Спрэгг вступили в брак в Опейке, штат Небраска…» Думала ли она об этом в тот день в Сиене? Думала ли она когда-нибудь об этом?.. Это ведь она пригласила Моффата на ужин. Она сказала: «Отец как-то привел его к нам в дом в Апексе… Не помню, встречались ли мы потом…» – а ведь человек, о котором она говорила, когда-то держал ее в объятиях… Возможно, только это она и помнила!

Она лгала ему – с самого начала лгала… Не было ни минуты, когда бы она не лгала ему – намеренно, хитро и изобретательно. Думая об этом, он впервые за много месяцев остро ощутил ее близость, которая когда-то преследовала и мучила его. Ее свежесть, аромат, сияние юности – все это наполнило комнату насмешливым восторгом; и Ральф уронил голову на руки, чтобы прогнать его…

Очередная волна поспешных мыслей смыла это видение. Ему казалось чрезвычайно важным не потерять ни одну из них, ибо они представляли собой все, что следует сказать и сделать, от чего защитить себя; и его разум с равнодушной гибкостью и неутомимой поспешностью спящего, казалось, гнался за всеми ними одновременно. Затем они стали такими же нереальными и бессмысленными, как красные искры, которые он видел, когда давил сжатыми кулаками на закрытые веки, и ему казалось, что, открой он глаза, мысли исчезнут, растворятся в знакомом дневном свете вокруг…

Его побеспокоил стук в дверь. Старая горничная, которая всегда присматривала за домом, спрашивала, не приболел ли он и чем ему помочь. Он сказал, что все хорошо… Вернее, не совсем… Наверное, все дело в жаре; и пожурил ее за то, что она забыла закрыть ставни.

Как выяснилось, виновата не она, а Элиза: судя по ее тону, он должен был знать, чего ожидать от Элизы. Не хочет ли он спуститься в прохладную, затененную столовую, а она сделает ему напиток со льдом и сэндвичи?

– Я всегда говорила миссис Марвелл, что не могу ни на секунду оставить Элизу одну: она обязательно что-нибудь сделает не так, – продолжала старуха, видимо, радуясь возможности высказать накопившееся. – Дело не только в том, что она все забывает, – многозначительно добавила она, и Ральф вдруг понял, что она обращается к нему напрямую, ждет, что он примет ее сторону в бесконечном конфликте между ней и Элизой.

Он сказал себе, что она, наверное, права – возможно, он должен что-нибудь сделать… Мама уже стара и не всегда все замечает; и некоторое время его разум лихорадочно обдумывал этот вопрос…

– Так вы спуститесь, сэр?

– Да.

Дверь закрылась, и он услышал в коридоре ее тяжелую поступь.

– Но деньги… Где взять деньги? – пробился вопрос сквозь густой туман в голове.

Деньги – как, ради всего святого, он сможет выплатить их? Как можно тратить время, думая о чем-то еще, пока не решена главная проблема?

– Но я не могу… не могу… их больше нет… а если бы и были…

Он рухнул на стул и сжал голову руками. Он забыл, зачем ему деньги. С большим трудом попытался сосредоточиться, но круговерть мыслей в голове внезапно прекратилась, и он сидел с закрытыми глазами, глядя во тьму… Пробили часы, и он вспомнил, что обещал спуститься в столовую. «Если не спущусь, она поднимется…» Он поднял голову, ожидая услышать звук шагов старухи: казалось невыносимым, что кто-то вновь переступит порог его комнаты.

– Почему меня не могут оставить в покое? – застонал он…

Наконец в тишине пустого дома он вроде бы услышал, как далеко внизу открылась и закрылась дверь; и сказал себе:

– Она идет.

Ральф поднялся и подошел к двери. Теперь он не чувствовал ничего, кроме безумного ужаса перед приближающимися шагами горничной. Он запер дверь и обвел взглядом комнату. На мгновение разглядел каждую деталь в таких подробностях, как никогда раньше; затем исчезло все, кроме узкого ящика под одним из книжных шкафов. Ральф подошел к ящику, встал на колени и сунул туда руку.

Выпрямившись, он снова прислушался и на сей раз отчетливо расслышал шаги старой служанки на лестнице. Левой рукой он провел по голове, по изгибу черепа за ухом.

– Моя жена… – сказал он себе. – Теперь у нее все получится…

Последний проблеск иронии озарил его сознание. Затем он снова, более тщательно нащупал нужное место и приставил туда дуло револьвера.