У окна длинной галереи замка Сан-Дезер стояла новая маркиза де Шелль и смотрела вниз на аллею тополей в струях ноябрьского ливня. Уже давно шли бурные, непрерывные дожди. День за днем окружавшие парк холмы лежали под недвижным покровом туч, вода в сточных желобах на длинных косых крышах бурлила и переливалась через край, крупные капли падали на мутную поверхность рва. Вода лежала стеклянными лужами под деревьями и вдоль раскисшей кромки садовых дорожек, поднималась белым паром над полями, проступала холодной влагой на каменных полах в коридорах и на стенах комнат в нижних этажах. Все в огромном пустом доме пропахло сыростью: набивка стульев, ветхая ткань выцветших портьер, великолепные гобелены на стенах комнаты, где стояла сейчас Ундина, тоже постепенно выцветавшие, и широкие креповые повязки, которые она по настоянию мужа носила поверх черных платьев до последнего часа траура по старому маркизу.
Лето выдалось необычно ненастным. По приезде в деревню Ундина пережила уже немало дождей, но прежде ни один из них не выражал так ясно, одним монотонным пятном все долгие месяцы, проведенные ею в Сан-Дезер.
Год назад, нехотя позволив оторвать себя от парижских радостей, она тешилась надеждой, что изгнание не продлится долго. Когда Париж скрылся из виду, она даже нашла некое ленивое очарование в длинных теплых днях в Сан-Дезер. Свекор со свекровью остались в городе, и ей нравилось быть наедине с мужем, рассматривать и оценивать сокровища огромного, полузаброшенного дома и наблюдать, как ее малыш бегает по июньским лугам или гарцует по саду на пони, которого подарил ему отчим. После отъезда миссис Хини Пол стал беспокойным и нервным, и Ундине становилось все сложнее найти для этого маленького требовательного человечка место в ее тесных комнатах и заполненной людьми жизни. Ее раздражала тоска мальчика по тете Лоре, бабуле Марвелл и забавным историям старого мистера Дагонета о богах и феях; печальные намеки на игры с детьми Клэр походили на урок, который его заставили заучить, чтобы дать ей понять, что он ей почти не принадлежит. Но освободившись от Парижа и получив в свое благословенное распоряжение кроликов, пони и свободу полей, Пол вновь стал образцовым очаровательным ребенком, и ей некоторое время нравилось участвовать в его приключениях и играх. Эта картина, видимо, очаровывала Раймона, и тихие недели, полные игр на свежем воздухе, вернули Ундине цветущий вид, отчего у нее улучшилось настроение. Она смирилась с этой интерлюдией, поскольку была уверена, что надолго она не затянется. До отъезда из Парижа врач заметил, что Полу – который действительно выглядел бледным и осунувшимся – срочно нужен морской воздух, и Ундине почти удалось убедить мужа в необходимости снять шале в Довилле на июль и август, однако и этот план, и любые другие возможности побега нарушила внезапная кончина старого маркиза.
Поначалу грядущие перемены показались Ундине несомненно удачными. Ее отношения со свекром – отстраненным, церемонным пожилым джентльменом, которому ее характер явно представлялся неразрешимой загадкой, – были слишком формальными, чтобы его смерть вызвала в ней что-то, кроме традиционной грусти; да и быть маркизой, разумеется, «веселее», чем графиней, зная, что твой муж – глава дома. К тому же теперь замок останется в их ведении – по крайней мере, старая маркиза во время своих визитов будет в нем гостьей, а не хозяйкой, – и видения роскошных приемов и охоты согревали Ундину в первые недели вынужденного уединения. Затем ее постепенно начали душить неизбежные условия французского траура. Сразу после долгих похорон понесшие утрату родственники – мать, дочери, сыновья, зятья – уединились в Сан-Дезер; и все медленные, жаркие, пропахшие крепом месяцы Ундину окружали тоскливые тени в черном, и глаза их – единственное средоточие жизни – постоянно следили за малейшим ее движением. Надежда сбежать с Полом на море растаяла под страдальческим взглядом, с которым свекровь восприняла это предложение. На следующий день Ундина узнала, что из-за этого пожилая маркиза всю ночь не спала; последствия могли бы оказаться страшнее, если бы вопрос Ундины не объяснили небольшой заокеанской странностью. Раймон умолял жену покаяться в случайном проявлении légèreté[29], покорно приняв обычаи новой родины, и, судя по всему, считал, что оставшихся летних месяцев в целом недостаточно для искупления. Оглядываясь назад, Ундина видела бесконечную череду одинаковых дней: за утренней мессой (в галерее с королевскими дарами, которую она когда-то в таких красках расписывала Ван Дегену) следовали продолжительные разговоры в сидячем положении, много превосходной еды, редкие поездки в ближайший город в карете, запряженной тяжеловозами, и долгие вечера в прогретой светильниками гостиной с наглухо закрытыми окнами. Пухлый кюре-астматик был четвертым игроком за карточным столом маркизы.
Но даже это положение не было постоянным, а дисциплина прошедших лет научила Ундину ждать и притворяться. В конце лета после долгого семейного совещания было решено, что, учитывая состояние здоровья старой маркизы, ей лучше провести зиму у замужней дочери возле По. Прочие члены семьи разъехались по домам, и Ундина вновь осталась наедине с мужем. Но в этот раз нечего было и думать о Париже ни зимой, ни даже следующей весной. Хуже того, вскоре обнаружилось, что титул маркиза не принес Раймону никаких финансовых преимуществ.
Весьма смутно представляя себе французский закон о наследовании, она с досадой узнала, что принудительное деление собственности не позволяло отцу возвысить старшего сына над остальными детьми. Таким образом, Раймон номинально стал ненамного богаче, чем раньше, а из-за необходимости помогать непутевому младшему брату расплачиваться с долгами и возросших трат на содержание Сан-Дезер его действительный доход даже уменьшился. Со временем он рассчитывал на улучшение, поскольку старый маркиз вел дела с возвышенным презрением к современным методам, а применение новых принципов земледелия и лесоводства, конечно же, даст прибыльные результаты. В любом случае в течение пары лет эти самые перемены будут требовать постоянного надзора владельца, но доход пока никак не увеличится.
Очевидно, Раймон всегда считал своим предназначением отстаивать право на семейные акры, и как только ему представилась возможность взяться за плуг, все мысли о развлечениях покинули его. Разумеется, ничто человеческое ему не чуждо, и он не собирается обрекать супругу на вечную ссылку. Он заверил ее, что она поедет весной в Париж, но на ее предложение поселиться в желанных главных апартаментах дома Шеллей ответил огорченным взглядом. Он галантно выразил сожаление, что не в его власти разместить ее в подобных условиях; но не сумел скрыть удивления, что она действительно на это рассчитывала. Она начала понимать, что он считает главным различием между ними ее внутреннюю неспособность разбираться в денежных вопросах. Никто не считал, что ей необходимо приобрести эти знания; более того, их отсутствие считалось благом и использовалось ею как предлог. В период между разводом и новым браком она узнала цену вещам, но не научилась обходиться без них; деньги до сих пор представлялись ей таинственным, непонятным потоком, порой скрывавшимся под землею, но неизбежно снова вскипавшим у ее ног. Однако теперь она оказалась в мире, где деньги являли собой не средство для удовлетворения личных потребностей, а вещество, связующее целые группы интересов, и результат, которого они помогут достичь через двадцать лет, ценился выше причин потратить их сейчас. Поначалу она не сомневалась, что сумеет с помощью шуток и смеха одолеть здравомыслие Раймона или привлечь его на свою сторону. Она не понимала, как мужчина, будучи таким романтиком в любви, может в некоторых вопросах вовсе не поддаваться убеждению. До сих пор она имела дело лишь с личным настроением, теперь же спорила с линией поведения; вскоре она поняла, что для Раймона де Шелля столь же естественно обожать ее и сопротивляться ей, как для Ральфа Марвелла – обожать ее и позволять ей делать что вздумается. Поначалу он даже взывал к ее здравомыслию, пользуясь доводами, очевидно, порожденными наследственным опытом. Но его экономические воззвания были ей так же непонятны, как глупые задачки про ножики и яблоки в учебнике по арифметике ее детства. Когда он заговорил мягче и упомянул долг перед будущим сыном, на которого надеялся, она обняла его и прошептала:
– Ну, значит, мне не о чем волноваться…
Она заметила, что после этого он вел себя так, будто вопрос закрыт, хотя держался с ней все так же нежно. Очевидно, он решил, что ей не понять его аргументов, и вся его страсть не могла скрыть изменившегося после этого открытия отношения. Он не стал менее добр, но, видимо, считал ее теперь менее важной, и Ундину напугала мысль, что, когда она перестанет ему нравиться, перестанет и существовать для него. Конечно, до этого еще далеко, но по спине пробежал холодок, и теперь она внимательнее присматривалась к таким признакам. Она решила вырабатывать в себе терпение и смирение; возможно, у нее бы это вошло в привычку, если бы не случилась катастрофа.
Всего неделю назад ее мужа отозвали в Париж, чтобы в очередной раз привести в порядок запутанные дела беспокойного брата, чьи неприятности, очевидно, составляли часть семейной традиции. Раймон писал торопливые письма, посылал краткие и противоречивые телеграммы, а теперь, ожидая карету, которая должна была привезти мужа со станции, Ундина почувствовала, что с его прибытием подтвердятся все ее смутные страхи. Конечно, опять придется платить по счетам – средств на ее личные нужды постоянно не хватало, зато они всегда находились на оплату скандальных последствий мотовства Юбера, – а это означало продолжение уединения в Сан-Дезер и новый предлог отложить приемы, следовавшие за трауром. Брогам – карета не менее массивная и неуклюжая, чем тянувшие ее лошади, – вскоре въехал во двор, и черный, как соболь, Раймон (Ундина никогда не видела, чтобы мужчина путешествовал в таком черном одеянии) взлетел на крыльцо. Всякий раз, как Ундина видела его после долгого отсутствия, ее посещало странное чувство, будто он вернулся из неведомых далей и не принадлежал ни ей, ни тому порядку вещей, который был ей понятен. Затем привычка вновь вступала в свои права, и она думала о нем все с той же брюзгливой фамильярностью. Но она научилась скрывать свои чувства. Когда он вошел, она подставила лицо для поцелуя.
– Да, все устроилось… – Его объятия выражали удовлетворение человека, вернувшегося по завершении дел к теплу очага.
– Устроилось? – просияла она. – Тебе не пришлось платить?
Он пожал плечами, глядя на нее.
– Конечно, пришлось. А ты думала, кредиторов Юбера можно задобрить ванильными эклерами?
– Ох, ну, если ты это имел в виду… Раз Юберу достаточно всякий раз просто телеграфировать тебе, чтобы устроить свои дела…
Он поджал губы и нахмурился.
– Не славно ли было бы выпить чаю? – предложил он.
– Лучше в библиотеке. Здесь так холодно, а гобелены прямо пахнут дождем.
Он помедлил, рассматривая длинные стены, на которых роскошные синие и розовые тона великой серии Буше приобрели серовато-лиловый оттенок увядших роз.
– Наверное, нужно снять и проветрить их, – сказал он.
Про себя Ундина подумала: «Что толку, на таком-то воздухе?» Но она уже раскаялась в своих словах о Юбере и последовала за мужем в библиотеку, твердо решив не показывать раздражения. В сравнении с длинной серой галереей библиотека с коричневыми книжными шкафами казалась теплой и уютной, и Раймон будто смягчился под влиянием атмосферы. Он повернулся к жене и обнял ее.
– Знаю, тебе нелегко пришлось, дорогая; но я вытаскиваю мальчишку из неприятностей в последний раз.
Ундина не сдержала недоверчивого смеха: слишком часто звучали в этом доме слова «в последний раз» применительно к Юберу.
Но когда подали чай и они остались вдвоем у камина, Раймон подкрепил свое обещание невероятной историей. Юбер познакомился с богатой наследницей, Юбер женится, а значит, оплатой его долгов (которые так же неизбежны, как смена времен года) теперь займется его невеста-американка – очаровательная мисс Лути Арлингтон, с которой Раймон познакомился в Париже.
– Американка? Он женится на американке? – Ундина колебалась между гневом и удовлетворением. Она ощутила укол обиды от того, что кто-то вторгается на ее территорию («Лути Арлингтон? Кто она такая? Ну и имечко!»), но обиду быстро вытеснило облегчение: как сказал Раймон, отныне другие будут разбираться с долгами Юбера. Затем появилась третья мысль. – Но если он помолвлен с богатой девушкой, почему, ради всего святого, нам пришлось его вытаскивать?
Муж объяснил, что это единственный возможный путь. Хотя генерал Арлингтон неописуемо богат («ее отец – генерал или какой-то генеральный менеджер, что бы это ни значило»), он потребовал у будущего зятя начать с так называемого «чистого листа», а кредиторы Юбера (мальчишка такой осел!) владели некими бумагами, благодаря которым могли требовать немедленной выплаты.
– У твоих соотечественников очень строгие взгляды на такие вещи – к их чести, – и брак бы не состоялся, просочись хотя бы слухи о проблемах Юбера, и тогда он бы на всю жизнь остался нашей обузой.
С этой точки зрения определенно лучше было заплатить, но Ундина в глубине души жалела, что они таким образом случайно помогли какой-то неизвестной соотечественнице вступить в «очередной блистательный иностранный союз», как, вне всякого сомнения, уже называли помолвку американские газеты.
– Боже мой, где твой брат вообще нашел респектабельную невесту? Ты знаешь, откуда ее семья? Наверняка она ужасна, – вырвалось у нее во внезапном приступе раздражения.
– Кажется, Юбер познакомился с ней на катке. Они из какого-то нового штата – генерал принес свои извинения за то, что его еще нет на карте, но, по-моему, удивился, что я о нем не слышал. Он сказал, место уже известно как «штат разводов», поэтому в столице собралось очень приятное общество. La petite n’est vraiment pas trop mal[30].
– Да уж наверное! Мы все хороши собой. Но наверняка она ужасная простушка.
Раймон, кажется, искренне не мог выразить никакого суждения.
– Дорогая, у вас свои обычаи…
– О, знаю, мы для тебя все одинаковые! – Ее всегда раздражало, что он даже не пытается различать американцев. – Ты не видишь разницы между мной и девушкой, которая заключает помолвку на катке!
Он пропустил мимо ушей ее явный вызов, ответив:
– Мисс Арлингтон жаждет с тобой познакомиться. Говорит, много о тебе слышала. Юбер хочет привезти ее на следующей неделе. Думаю, нам стоит сделать все, что в наших силах.
– Конечно. – Но Ундину по-прежнему занимала финансовая сторона дела. – Если они такие богатые, Юбер, наверное, со временем вернет тебе долг?
– Разумеется. Мы уже договорились. Он дал мне расписку. – Раймон взял ее за руки. – Видишь, у нас множество причин быть добрыми к мисс Арлингтон.
– О, я буду к ней очень добра! – Она просияла при мысли о возвращении долга. Да, нужно пригласить девицу сюда… Она наклонилась чуть ближе к мужу. – Со временем наше положение улучшится, особенно если, как ты говоришь, долги Юбера перестанут нас тревожить. – И отстранившись, чтобы продемонстрировать улыбку, она вновь заговорила о главных апартаментах дома Шеллей: – По правде говоря, будучи главой рода, ты ведь должен…
– Ах, моя дорогая, у меня как у главы рода столько обязательств; одно из них заключается в том, чтобы не упустить прибыльную возможность, когда она сама плывет мне в руки.
Ее руки соскользнули с его плеч, и она подалась назад.
– Что ты имеешь в виду? Что за прибыльная возможность?
– О, невероятная удача – потому-то я так задержался в Париже. Отец мисс Арлингтон подыскивал жилье молодой паре, и я сдал ему главные апартаменты на двенадцать лет при условии, что он проведет во всем доме электричество и отопление. Превосходный шанс, ведь мы, конечно, все получим выгоду не меньше Юбера.
– Превосходный шанс… Получим выгоду не меньше Юбера! – Он будто говорил на иностранном языке, в котором знакомые слова означали нечто совершенно неизвестное. Неужели он и правда думал, что она снова согласится ютиться в тесной квартирке, пока Юбер и его невеста с катка наслаждаются роскошью главных апартаментов этажом выше, которые она так желала заполучить? Все обиды, накопившиеся за долгие, неопределенные месяцы после свадьбы, вырвались наружу. – Поразительно, что ты так поступил, не посоветовавшись со мной!
– Не посоветовавшись с тобой? Но дорогое мое дитя, ты всегда выражала полнейшее равнодушие к делам и частенько умоляла меня не утомлять тебя ими. Можешь не сомневаться, я прибег к лучшим советам, а моя мать, которая соображает не хуже любого мужчины, считает, я заключил очень выгодный договор.
– Да, уж наверное… Но ведь я, в отличие от тебя, не думаю о деньгах постоянно.
Ее посетило зловещее чувство грядущей опасности, но она так рассвирепела, что не обращала внимания даже на очевидный риск. К ее удивлению, Раймон обнял ее за плечи и улыбнулся.
– У меня множество причин думать о деньгах. Во-первых, ты о них не думаешь; во-вторых, я должен обеспечить будущее нашему потомству.
Ундина покраснела до корней волос. Она привыкла к подобным намекам, и мысль о ребенке уже не наводила на нее такой отчаянный ужас, какой она чувствовала до рождения Пола. На нее незаметно повлияли другие взгляды, возможно, даже ее собственные изменившиеся чувства. Представляя себя матерью будущего маркиза де Шелля, она радовалась мысли, что подарит Раймону сына. Но все эти легкие сантименты смыло волной обиды, и она вспыльчиво оттолкнула его.
– О, дорогой мой, продолжение рода тебе придется оставить брату. У них в апартаментах больше места для детской!
Она дрожала в ожидании ответа, но, поскольку муж не сказал ни слова – только лицо его слегка помрачнело, – подошла к двери и, обернувшись, бросила:
– Конечно, с собственным домом ты вправе поступать как хочешь, не советуясь со мной, но не думай, что я вернусь в эту душную маленькую дыру, пока Юбер с женой живут в роскоши прямо над нами!
– Ах… – пробормотал Раймон де Шелль.