Шли дни, и Ральф все больше склонялся к мысли, что Клэр права: если Ундина еще раз выйдет замуж, он вновь будет принадлежать самому себе и уж наверняка избавится от призраков прошлого. Он не сомневался, что она своего добьется: ему были знакомы ее хищные желания и холодная сила воли. Если она не сумела пленить Ван Дегена, то лишь потому, что ей не хватало опыта общения с подобного рода мужчинами, с их неутолимыми сиюминутными страстями и слабыми, колеблющимися целями; прежде всего она не оценила силу общественных условностей, которые его сдерживали. Едва ли она совершит такую ошибку еще раз, а постигшая ее неудача, скорее всего, окажется полезной для будущего успеха. Ральф давно не позволял себе думать о ней; теперь же ему снова вспомнилась ее ошеломительная красота – но уже не как часть его существования, а как сила, которую он мог оценить беспристрастно. Он сказал себе: «Любой мужчина, способный хоть что-то чувствовать, почувствует то же, что ощущал я». В нем крепло убеждение, что Раймон де Шелль, представление о котором он составил по рассказам Боуэна, не откажется от Ундины, даже если она не добьется освобождения, требуемого его религией.

Тем временем Ральф постепенно ощущал себя все свободнее и легче. Оборвав последнюю ниточку между ними, Ундина словно вернула ему самого себя; уже одно то, что он мог рассматривать дело с разных сторон, бесстрастно и с иронией, показало ему, какой путь он прошел и насколько преобразился. Его тронуло радостное восклицание Клэр, узнавшей о его освобождении. Хотя природа его чувств к ней не изменилась, он заметил нечто новое в их дружбе. Когда он вернулся к книге, его творческая сила лишилась былой горечи, а жизненный спектакль перестал казаться фарсом с участием глупых, безвольных марионеток. Он уже целиком погрузился в работу над второй главой.

Эта легкость еще не покинула его, когда, вернувшись однажды на Вашингтон-сквер, полный идей для вечерней работы, он встретил мать, которая ждала его с каким-то странным выражением лица. Ральф последовал за ней в гостиную, и она объяснила, что получила непонятное сообщение по телефону – что-то совершенно безумное по поводу Пола… Конечно, это какая-то ошибка…

Первое, что пришло Ральфу в голову, – несчастный случай, и у него сжалось сердце.

– Кто звонил? Лора?

– Нет-нет, не Лора. Кажется, это было сообщение от миссис Спрэгг: будто бы она пришлет за мальчиком кого-то – какое-то странное имя вроде Хини – и его в субботу посадят на пароход. Я должна собрать все его вещи… Но это, конечно, какое-то недоразумение…

Она неуверенно засмеялась и посмотрела на Ральфа, словно умоляя его подтвердить ее правоту.

– Конечно, конечно, – откликнулся он.

Он заставил мать повторить рассказ, но непредвиденное всегда ставило ее в тупик, и речь ее была сбивчивой и невнятной. По правде говоря, она не знала, кто звонил: на голос миссис Спрэгг похоже не было… Да, женский голос – но, нет, не леди! Про пароход точно было что-то сказано… Но он же знает, как ее сбивает с толку телефон… И, кажется, она слегка глохнет. Может, ему лучше телефонировать в «Малибран»? Конечно, это какая-то ошибка, но, может, ему лучше сходить туда лично…

Когда он подошел к двери, в почтовом ящике зашуршало письмо, и он увидел свое имя на обычном деловом конверте. Он повернул дверную ручку, помедлил и наклонился, чтобы вынуть письмо. На нем был указан адрес адвокатской конторы, представлявшей интересы Ундины в деле о разводе, и когда он надорвал конверт, в глаза ему бросилось имя Пола.

Миссис Марвелл последовала за ним в вестибюль, и тишину нарушил ее возглас:

– Ральф… Ральф… Она что-то сделала?

– Ничего… Нет, ничего. – Он уставился на мать. – Какой сегодня день недели?

– Среда. Почему… Что?.. – Она вдруг все поняла. – Неужели она собирается забрать его у нас?

Ральф рухнул на стул, скомкав в руке письмо. Он жил во сне, несчастный глупец, – во сне о своем сыне! Напечатанные на машинке слова разлетались у него перед глазами. «Обстоятельства моей клиентки теперь, к счастью, позволяют… наконец в том положении, чтобы дать сыну дом… долгой разлуки… материнские чувства… все общественные и образовательные преимущества… – И в конце ядовитая стрела, лишившая его дара речи: – Поскольку суд присудил ей единоличную опеку…»

Единоличная опека! Но ведь это значит, что Пол принадлежит ей, только ей, навсегда, а отец имеет на него не больше прав, чем любой незнакомец на улице! И он, Ральф Марвелл, в здравом уме и трезвой памяти, молодой, крепкий телом, содействовал этому отвратительному злу, пассивно отказался от права на плоть от своей плоти, кровь от крови! Не может быть – конечно же, этого не может быть! Нелепость происходящего доказывала, что это неправда. Где-то закралась ошибка – ошибка, которую быстро исправит его адвокат. Если бы в голове его не стучал молоток, он сумел бы вспомнить вердикт, но сейчас все подробности того ужаса растворились в неизвестности.

Желая бежать от мучительных безмолвных вопросов матери, он встал и сказал:

– Схожу к мистеру Спрэггу… Конечно, это ошибка.

В этот момент он заново пережил те ненавистные месяцы, занятые бракоразводным процессом, вспомнил свою непонятную уступчивость, повиновение невысказанным требованиям родных игнорировать все происходящее и постепенное погружение в такую же апатию. На ум ему пришли все старые семейные словечки, замысловатый завуалированный лексикон: «деликатность», «гордость», «личное достоинство», «предпочтение не знать о подобных вещах». «Прошу лишь не обсуждать этот вопрос с дедушкой» – так говорила миссис Марвелл; «Береги мать, Ральф, что бы ни случилось» – так говорил мистер Дагонет; и даже Лора в ужасе заявляла: «Конечно, мы должны избежать скандала ради Пола».

Ради Пола! Именно из-за того, что ради Пола необходимо было избежать скандала, он, отец Пола, покорно отказался от защиты своих прав, не стал оспаривать требования жены и таким образом навсегда отдал ей ребенка!

Пока такси летело по Пятой авеню, все тело Ральфа пульсировало от гнева на тех, кто убедил его проявить такую слабость. Постепенно он осознал, что слабость ему свойственна. Свободным юношей он весьма красноречиво высказывался против условностей класса, но когда пришло время подтвердить свое презрение к ним, они таинственным образом поработили его, сбили с пути, словно какой-то скрытый наследственный порок. Когда он смотрел в прошлое, ему казалось, что такое отношение превратило даже крупнейшую катастрофу его жизни в нечто обыденное и сентиментальное: его размышления принадлежали поколениям Дагонетов, и в его жизни не было ничего настоящего, ничего личного, кроме глупой страсти, которую он так отчаянно пытался искоренить.

На полпути в «Малибран» он передумал и поехал к адвокату, с которым консультировался во время процесса. Адвокат еще не вернулся, и полчаса Ральф предавался горьким размышлениям, пока наконец не вскочил на ноги, услышав скрежет ключа. Визит продлился недолго. Приветливый хозяин выслушал его без всякого удивления и под конец напомнил ему с какой-то ироничной педантичностью, что во время процесса он не спрашивал ни совета, ни информации, просто заявил, что хочет «оставить всю эту историю в прошлом» (Ральф узнал слова деда), и, узнав, что в таком случае ему достаточно лишь ничего не делать и юрист ему не пригодится, ушел, больше ни о чем не спрашивая.

– Вы дали мне понять, что у вас имеются причины… – подытожил задетый советник; в ответ на сдавленный вопрос Ральфа он добавил: – Видите ли, дело закрыто, и я не вижу оснований для его возобновления. Или, если вы сможете предоставить доказательства, что поведение матери таково…

– Она вновь собирается замуж, – бросил Ральф.

– Неужели? Что ж, само по себе это нельзя назвать предосудительным. По правде говоря, в некоторых обстоятельствах последующий брак матери считается выгодным для ребенка.

– Значит, я бессилен?

– Только если существует скрытый мотив, посредством которого на мать возможно оказать давление.

– То есть первым делом нужно выяснить, что она задумала?

– Именно. Конечно, если окажется, что в ней действительно взыграли материнские чувства, исход для вас неутешительный, не буду скрывать. В лучшем случае вам, наверное, удастся договориться о посещении ребенка в определенные дни.

Видеть мальчика в определенные дни! Как мог здравомыслящий человек, с виду ответственный и компетентный, нести такую околесицу?.. Ральф было поднялся, но адвокат остановил его и добавил:

– Конечно, повода для беспокойства пока нет. Чтобы применить постановление суда Дакоты в Нью-Йорке, потребуется какое-то время, а до тех пор сына у вас забрать не могут. Но в газетах наверняка станут писать не слишком приятные вещи; и в конце концов вы все равно проиграете.

Ральф поблагодарил его и ушел.

Он помчался на север, в «Малибран», где узнал, что мистер и миссис Спрэгг обедают. Он передал визитку в подземный ресторан, и вскоре между мягкими портьерами в рабочем кабинете «Адам» появился мистер Спрэгг. Он выглядел старше и грузнее, как будто плоть ему нарастила болезнь, а не здоровье, а в складках лица залегали серые тени.

– Что все это значит? – воскликнул Ральф. – Моя мать получила о Поле сообщение, которого мы не можем понять.

Мистер Спрэгг сел, погрузив спину в глубины выбранного кресла. Он скрестил ноги и принялся покачивать высоким сморщенным сапогом с эластичным голенищем.

– Разве вы не получили письмо? – спросил он.

– От адвокатов моей… Ундины? Да. – Ральф протянул ему конверт. – Очень странный текст. До сей поры она не проявляла к Полу особенного интереса.

Поправив очки, мистер Спрэгг медленно прочел письмо, положил его обратно в конверт и вернул Ральфу.

– Моя дочь желает, чтобы эти джентльмены действовали от ее имени. Других указаний я от нее не получал, – сказал он; несмотря на официальную лексику, тон его не был резким.

– Но первое послание, которое я получил, было от вас… Точнее, от миссис Спрэгг.

Мистер Спрэгг погладил бороду.

– Дамы склонны действовать несколько поспешно. Кажется, вчера миссис Спрэгг получила письмо, в котором ей было велено подобрать надежного спутника для Пола; наверное, она подумала…

– О, это какой-то совершеннейший абсурд! – вскричал Ральф, вскочив со стула. – Неужели вы – все вы – всерьез полагаете, что я доставлю сына, словно багаж, в ответ на чьи-либо указания? О да, знаю… Я отпустил его… Отказался претендовать на него, но я не знал, что делаю… Я был болен от горя. Моих родных все это ужасно расстроило, и я хотел уберечь их. И прежде всего, я хотел уберечь мальчика от будущих неприятностей. Вы знаете, к чему бы привело оспаривание мною вердикта. Я отказался по умолчанию, не стал выдвигать никаких условий, я лишь хотел оставить Пола у себя, но не дать ему услышать, как кто-то осуждает его мать!

Эту страстную тираду мистер Спрэгг выслушал молча, что означало не столько презрение или равнодушие, сколько полнейшую неспособность реагировать на эмоциональный кризис словами. Наконец он сказал:

– Полагаю, в то время у вас был выбор: требовать опеку над Полом или нет. – Его всегда спокойный голос слегка дрожал.

– О да, выбор был, – горько усмехнулся Ральф.

Мистер Спрэгг одарил его полным сочувствия взглядом.

– Жаль, что вы этого не сделали, – сказал он.