Прошло почти два года с тех пор, как Ральф Марвелл, очнувшись от долгого сна знойным летом на Вашингтон-сквер, обнаружил, что вся его жизнь изменилась.

Он постепенно свыкся с новым порядком, но ушедшие на это месяцы были настолько темным и запутанным временем, что теперь, придя в себя и оглядываясь назад, он не до конца понимал, как ему удалось это преодолеть; даже сейчас он не слишком твердо стоял на ногах.

Прежде всего он изменил свои приоритеты – составил опись и заново классифицировал их, чтобы хоть что-то казалось столь же важным, как утраченное; иначе зачем ему жить дальше? Он посвятил себя этому со всем возможным упорством, но всякий раз как ему казалось, что он нашел причину, на которую мог бы опереться его рассудок, почва уходила из-под ног и прежняя борьба начиналась снова. У него в жизни две цели – мальчик и книга. Мальчик – аргумент несравнимо более сильный, но им труднее заполнить пустоту. Ральф испытывал к сыну сильнейшие чувства, но не мог думать о нем активно и постоянно, не мог постоянно упражнять страстный, пустой, неудовлетворенный разум, размышляя над сравнительно простыми вопросами, такими как одежда, образование и развлечения для мальчика шести лет. Однако существование Пола служило достаточной причиной, чтобы жить дальше, и он с какой-то холодной страстью вновь обратился к своей заброшенной литературной мечте. Материальные нужды не позволяли бросить работу в конторе, но когда рабочий день подходил к концу, наступало время досуга – голого и пустого, как лишенный мебели дом, и все же у него хотя бы было право обставить этот дом по своему желанию.

Тем временем он наконец смог явиться миру в приличном виде. С ним вновь начали обращаться как с человеком, который не вызывает повышенного интереса. Друзья-мужчины перестали говорить: «Привет, старик, никогда не видел тебя таким здоровым!» Пожилые дамы больше не заверяли его, что он, по их мнению, слишком многое держит в себе, и не приглашали в любой день зайти к ним на тихую дружескую беседу. Его оставили один на один с печалью – так человека оставляют наедине с неизлечимой привычкой или несчастливой связью: ее игнорировали или смотрели в другую сторону, если людям случалось ее заметить.

Такие взгляды Ральф ловил на себе все реже и реже. В нем начал оживать пересохший источник жизни; бывали дни, когда, проснувшись, он радовался солнцу за окном, когда планировал книгу, когда эти планы действительно занимали его. Он даже мог поддерживать самообман несколько дней – и с каждым разом интервал заметно увеличивался, – прежде чем все вновь рушилось, сжигалось дотла разочарованием. Хуже всего, что он не мог предсказать, когда на него нахлынут горячие волны душевной боли. Иногда они подступали именно в те дни, когда он чувствовал себя наиболее уверенно, когда говорил себе: «В конце концов, жизнь того стоит…» – иногда даже, когда сидел с Клэр Ван Деген, слушал ее голос, наблюдал за ее руками и обдумывал первые главы книги.

Все вокруг твердили ему: «Тебе нужно писать», – и, возможно, он бы начал раньше, если бы не их внимательная навязчивая забота. Все хотели, чтобы он писал, все решили, что он должен этим заняться, что он непременно начнет и его нужно только в этом убедить. Нескончаемое, едва ощутимое давление поощрения – уверенность окружающих, что раз творчество пойдет ему на пользу, он, естественно, может начать прямо сейчас, – действовали на его истрепанные нервы и мешали сильнее любой критики.

Даже Клэр совершила ту же ошибку; и однажды, разговаривая с ней на веранде дома Лоры Фэйрфорд у залива – здесь они теперь встречались чаще всего, – Ральф с некоторым нетерпением ответил:

– Ну, если ты думаешь, что мне нужна именно литература…

Лицо ее мгновенно изменилось, а беспокойные руки задрожали на коленях. Но она сумела воздержаться от ответа и не отвела твердого взгляда от танцующей летней воды, плескавшейся у края газона Лоры. Ральф наклонился чуть ближе и на мгновение как будто почувствовал трепет ее ладони. Но вместо того чтобы сжать ее, отстранился, поднялся со стула и побрел в другой конец веранды… Нет, он не разделял чувств Клэр. Если он любил ее – иногда ему казалось, что любит, – то не так, как она его. Он испытывал к ней глубокую привязанность и бывал счастлив с ней чаще, чем с кем бы то ни было; ему нравилось сидеть рядом с ней и беседовать, наблюдать за ее лицом и руками, и он хотел бы каким-то образом – каким-то иным образом – дать ей это понять; но вряд ли он когда-нибудь сможет вновь испытать нежность и желание одновременно: все это казалось частью ужасной сентиментальной смуты, приведшей к крушению его жизни.

– Я начну писать – конечно, когда-нибудь я начну писать, – сказал он, вернувшись на место. – Роман годами жил у меня в голове; пора вытащить его на свет божий.

Он с трудом понимал, что говорит, но, еще не закончив, увидел, что Клэр поняла смысл его слов, и с тех пор решил позволить ей обсуждать с ним книгу столько, сколько она пожелает. В результате он и сам начал думать о ней более последовательно; и когда друзья наконец перестали убеждать его начать писать, он всерьез решил сесть за работу.

Явившееся ему видение ничем не напоминало прежние образы, которые он воображал. В начале брака его преследовали две-три темы, ожидавшие воплощения, но теперь они казались слишком лиричными или трагичными. Он больше не оценивал жизнь по шкале героя и хотел написать о маленьких, как насекомые, людях. Со временем ему удалось приспособить под эти параметры одну из старых идей; проведя долгие ночи в раздумьях, он взялся за дело и написал первую главу, показавшуюся ему неплохой. Воодушевленный первой попыткой, он потратил несколько приятных вечеров, редактируя и шлифуя свой труд, и постепенно начал воспринимать себя авторитетным и опытным. Просыпаясь по утрам, вместо привычной апатии он чувствовал желание встать и действовать и был убежден, что его индивидуальный труд – необходимый винтик в мировом механизме. Как и всякий новичок, он хранил работу в тайне, смертельно боясь, что его полуреальные творения выскользнут из рук, если на них упадет свет внешнего мира; но походка его стала тверже, он перестал избегать встреч с друзьями и даже начал снова обедать в ресторанах и смеяться над чужими шутками.

Чтобы увезти Пола из города, Лора Фэйрфорд рано уехала в деревню, и Ральф, каждую субботу навещавший ее, обычно заставал там Клэр Ван Деген. После развода он ни разу не заходил в роскошный дворец кузины, а Клэр не спрашивала почему. Лишь общее молчание намекало на роль, которую сыграл в катастрофе Ван Деген, хотя о других ее аспектах Ральф говорил откровенно. Впрочем, они, как правило, обсуждали общие темы: книги, картины, пьесы, занятия интересных им людей, – и она не выказывала намерения вернуться к разговору о его делах. Она вновь задержалась в городе – видимо, чтобы иметь предлог ездить к Фэйрфордам по субботам, – и они часто катались на автомобиле вместе; но он пока не сказал ей, что начал писать книгу. И все же одним майским вечером, когда они сидели вдвоем на веранде, он вдруг сообщил, что пишет. Сердце у него стучало, как у мальчишки, но едва он высказался, как ощутил уверенность в себе, принялся обрисовывать план, а вскоре углубился в детали. Клэр преданно слушала; в сумраке ее глаза светились, как звезды, ярче разгоравшиеся над садом; и когда она встала, он последовал за ней с чувством вновь обретенного покоя.

В тот вечер ужин был особенно приятным. Вернувшись после обычных весенних странствий, Чарльз Боуэн прямо с парохода поспешил к друзьям, и принесенный им багаж впечатлений разжег внутри Ральфа желание тоже отправиться в путь. Почему бы и нет? Когда книга будет готова… Он улыбнулся Клэр.

– Следующим летом тебе придется зафрахтовать яхту и отвезти нас всех в Эгейское море. Нельзя допустить, чтобы Чарльз и дальше снисходительно рассказывал об увиденных им интересных уголках.

Неужели именно он произнес эти слова, а кузина ответила ему меланхоличной улыбкой? Что ж, почему бы нет, опять же? Времена года сменяли друг друга, и он тоже начал пускать новые побеги. «Моя книга… моя книга… моя книга…» – пульсировало у него в сознании – там, где раньше что-то беспрестанно шептало имя Ундины. Тем вечером, поднимаясь в спальню, он сказал себе, что действительно почти перестал думать о жене…

Проходя мимо двери в комнату Лоры, он услышал ее зов. Она обняла его.

– Ты так хорошо выглядишь, милый!

– А разве не должен? – весело ответил он, будто в насмешку над мыслью о том, что когда-то выглядел иначе.

За соседней дверью спал Пол, и от близости мальчика в душе Ральфа разлилась теплота. Его маленький мирок начал становиться целым, и внутри этого круга он опять чувствовал себя в покое и согласии с собой.

Сестра как будто хотела сказать что-то еще, но лишь поцеловала его на ночь, и он, насвистывая, отправился к себе. На следующее утро они с Клэр собирались прогуляться. Пока он ждал ее в гостиной, слуга принес воскресные газеты. Ральф взял одну из них и рассеянно развернул, и тут взгляд его упал на собственное имя. Этого он не видел в прессе с тех пор, как стихли последние отголоски дискуссий о его разводе. Ему захотелось отбросить газету как можно дальше, но его охватило мрачное любопытство, вновь приковавшее его взгляд к ненавистному заголовку.

НЬЮ-ЙОРКСКАЯ КРАСАВИЦА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ФРАНЦУЗСКОГО ДВОРЯНИНА

МИССИС УНДИНА МАРВЕЛЛ УВЕРЕНА:

ПАПА АННУЛИРУЕТ ПРЕДЫДУЩИЙ БРАК

МИССИС МАРВЕЛЛ РАССКАЗЫВАЕТ О СВОЕМ ДЕЛЕ

Оно предстало перед ним, словно длинный, тягучий кошмар: целое интервью, интервью с Ундиной о ее предстоящем замужестве! Да уж, она рассказывала о своем деле во всех подробностях! Ее откровенные признания заполнили бо́льшую часть колонки; похоже, единственной упущенной деталью было имя будущего мужа, о котором она говорила «мой жених», а журналист называл его «графом» или «известным представителем французского дворянства».

Ральф услышал позади себя шаги Лоры. Он отбросил газету и встретился с сестрой взглядом.

– Об этом ты хотела мне рассказать вчера?

– Вчера?.. В газетах уже написали?

– Кто тебе сказал? Боуэн? Что еще он слышал?

– О, Ральф, разве это важно? Какое это имеет значение?

– Кто он? Боуэн тебе не сказал? – настаивал Ральф. Видно было, что сестра все больше нервничает. – Почему ты не отвечаешь? Я его знаю?

– В Париже Боуэну сказали, что это его друг, Раймон де Шелль.

Ральф рассмеялся, и в собственном смехе ему послышались отголоски того мрачного веселья, которое охватило его в кабинете мистера Спрэгга в день, когда он узнал, что Ундина собирается развестись с ним. Но теперь его гнев был приправлен здоровой иронией. То, что его жена поднялась на новую, следующую ступень, показалось ему фрагментом огромной мозаики человеческой комедии.

– Кроме того, – продолжала Лора, – это же очевидная глупость. Как, во имя всего святого, она сможет аннулировать брак?

Ральф задумался, взглянув на дело с другой точки зрения.

– Наверное, сможет, если у нее будет куча денег.

– Ну, от Шелля она их точно не получит. Чарльз говорит, он вовсе не богат. – Лора помолчала, глядя на брата, и рискнула сказать: – Поэтому я убеждена, что на самом деле он ей не нужен.

Ральф пожал плечами.

– Могут быть и другие стимулы. Но у нее ничего не выйдет.

Он говорил довольно ровным тоном. Неужели Ундина наконец утратила способность ранить его?

Клэр, одетая для прогулки, спустилась в гостиную, и под тревожным взглядом Лоры Ральф поднял газету и небрежно протянул ей.

– Вот, взгляни-ка!

Кузина пробежала взглядом колонку. Он видел, как дрожали ее ресницы, пока она читала. Затем она подняла голову.

– Но ты будешь свободен! – Ее лицо расцвело, словно роза.

– Свободен? Да я уже свободен, насколько это возможно!

– Ах, но твоя свобода станет еще реальнее, когда она возьмет себе другое имя – когда станет совсем другим человеком! Тогда Пол действительно будет принадлежать только тебе.

– Пол? – нервно смеясь, перебила Лора. – Но никто и не сомневается, что Пол останется с ним!

С газона донесся смех мальчика, и Лора вышла к нему. Ральф не сводил глаз с кузины.

– Значит, ты рада? – невольно вырвалось у него, и тут, к его изумлению, она разрыдалась.

Пораженный, он наклонился и поцеловал ее в щеку.