Следующим этапом воспоминаний стало ее возвращение в Нью-Йорк. Она отправилась в «Малибран» к родителям, ибо в тот период ей страстно хотелось чего-то традиционного, а возможность сказать: «Я здесь с отцом и матерью» – стоила даже неудобств этого угрюмого места. Тем не менее ее гордость ранило, что родители не могли – за совсем небольшие деньги – переехать на время ее проживания с ними в один из престижных отелей на Пятой авеню. Когда она предложила, мистер Спрэгг коротко ответил, что по причине больших затрат на ее развод он пока не может позволить себе ничего лучше «Малибрана». Ввиду этого обстоятельства будущее стало казаться еще мрачнее.

Однако это был не повод «нервничать»; за последние несколько месяцев она слишком многому научилась, чтобы прибегать к девичьим уловкам. Наверняка это не принесет никакой пользы, даже если она попробует. Отец и мать выглядели намного старше, как будто устали и потерпели поражение, как и она.

Родители и дочь сносили общую неудачу в молчании, нарушаемом лишь редкими скромными замечаниями миссис Спрэгг по поводу внука. Но после ее разговоров о Поле наступала еще более гнетущая тишина. Ундина не хотела обсуждать ребенка. Она могла забыть о нем, если, по ее выражению, все «складывалось удачно», но в минуты разочарования мысли о сыне прибавляли горечи, несколько отличной от прочих горьких мыслей. Отмахнуться от них было гораздо сложнее. Ей не приходило в голову попытаться забрать ребенка. Она смутно осознавала, что суд присвоил ей родительские права, но никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы заявить их. На фоне истаявшего состояния родителей и ее собственного неопределенного будущего забота о Поле представлялась ей дополнительным бременем, и она шла на сделку со своей совестью, убеждая себя, что с семьей Ральфа ему лучше, а сама она проявляет трогательный альтруизм, ставя его благополучие выше своего. Несчастная миссис Спрэгг отчаянно скучала по внуку, но Ундина ответила отказом на ее безыскусное предложение отправить за ним миссис Хини.

– Я бы ни за что не стала просить их об одолжении. Им только дай возможность наброситься на меня, – насмешливо заявила она, хотя то обстоятельство, что мальчик так близко и в то же время недоступен, причиняло ей боль, и она впервые задалась непривычными вопросами о собственной роли в постигших ее несчастьях.

Она добровольно вышла за пределы своего общественного положения, и разум ее вдруг обратился к единственному человеку, на которого она могла с удовлетворением возложить вину, с запоздалой нежностью. Именно так она думала о Ральфе. Его гордость, сдержанность, все скрытые выражения его преданности, оттенки голоса, тихие манеры, даже его ирония, обычно приводившая ее в замешательство, – все это, по контрасту с тем, что она познала с тех пор, казалось теперь Ундине качествами, необходимыми для ее счастья. В утешение она могла лишь говорить себе, что их совершенному союзу положили конец бедность и бесконечная враждебность его семьи и такова ее печальная судьба. Постепенно она стала воспринимать себя и Ральфа жертвами темных интриг, говорила о нем со всепрощающей нежностью и намекала, что «все могло сложиться иначе», если бы «между нами не встали другие люди». Ундина приехала в Нью-Йорк в середине сезона и, страшась увидеть знакомые лица, заперлась у себя в номере в «Малибране», читала романы и обдумывала возможность бегства. Она пыталась избегать ежедневных газет, но они были неотъемлемой частью жизни ее родителей, и иногда она все же заглядывала в колонку светской хроники. У нее сложилось впечатление, что Нью-Йорк еще не знал столь веселого сезона. Мистер и миссис Хармон Б. Дрисколл, молодой Джим с женой, Тэрбер Ван Деген с супругой, Эллинги и прочие влиятельные личности с Пятой авеню раскрыли двери перед бесконечным потоком гостей, в числе которых были знакомые персоны вроде Грейс Беринджер, Берты Шэллум, Дикки Боулза и Клода Уолсингэма Поппла. Они приходили и уходили с раздражающей одинаковостью театральной массовки.

Вскоре среди них появился и Питер Ван Деген. Он путешествовал вокруг света, и в каждой газете Ундина находила какое-нибудь упоминание об этом. По возвращении из кругосветного путешествия его имя обычно встречалось вместе с именем жены: они с Клэр, судя по всему, отмечали его приезд чередой мероприятий. Видимо, у него были причины стремиться поддерживать иллюзию супружеского благополучия перед обществом.

Из вырезок миссис Хини она узнавала то, что пропустила, когда сама читала газеты, и однажды массажистка принесла длинную статью из главного журнала в Литтл-Роке, где описывалась великолепная свадьба Мэйбл Липском – ныне миссис Гомер Брэнни – и ее отъезд на «побережье» в частном авто жениха. Это довело Ундину до точки кипения, и на следующее утро она встала раньше обычного, надела самое красивое платье, отправилась на прогулку в парк, а вернувшись, заявила отцу, что хочет вечером сходить с ним в оперу.

Мистер Спрэгг, нахмурившись, уставился на нее.

– Хочешь, чтобы я забронировал тебе ложу?

– О нет! – Ундина покраснела при неприятном упоминании; кроме того, теперь она знала, что стильные «любители музыки» берут места в партере. – Мне нужно всего лишь два хороших места. С чего бы мне сидеть затворницей? И я хочу, чтобы ты пошел со мной, – прибавила она.

Вторую часть просьбы отец не стал комментировать: его уже ничего не удивляло. Но за ужином он появился в мятом, плохо сидящем вечернем костюме, который не надевал, наверное, с тех пор как в последний раз обедал с зятем, и они с Ундиной уехали, а миссис Спрэгг печально смотрела им вслед.

Их места располагались в середине зала, а вокруг вздымались огромные изгибы лож, на которые Ундина в те далекие дни в «Стенториане» так часто смотрела с завистью. Тогда все вокруг казалось укутанным сияющей дымкой, теперь же картина складывалась из знакомых деталей: в зале сидели люди, которых она знала, и в каждой ложе словно осталась частичка ее прошлого. Поначалу она боялась, что ее узнают, но постепенно поняла, что никто не обращает на нее внимания, словно она лишь часть безликой толпы за пределами видимости внимательных театральных биноклей, и почувствовала жгучее желание быть замеченной. Когда представление закончилось, отец хотел покинуть театр через ту же дверь, через которую они вошли, но она повела его к выходу акционеров, прокладывая путь сквозь толпу ожидавших свои авто дам в мехах и драгоценностях.

– Ах, это не та дверь – ничего страшного, выйдем на угол и поймаем такси, – воскликнула она громко, чтобы ее услышали.

Пара человек начала озираться; она встретилась взглядом с Дикки Боулзом и ответила на его веселый поклон. Беседовавшая с ним женщина обернулась, слегка покраснела и чуть заметно кивнула. За ней миссис Чонси Эллинг, вся в перьях и румянах, уставилась на Ундину, приоткрыла губы и повернулась, чтобы сказать что-то важное молодому Джиму Дрисколлу, а тот невольно поднял голову, затем распрямил плечи и уставился в одну точку, как на похоронах. За ними Ундина заметила Клэр Ван Деген; та стояла одна и выглядела бледной и равнодушной. «Может быть, подойти и поговорить с ней?» – задумалась Ундина. Интуиция подсказывала, что из всех присутствующих только Клэр приветствовала бы ее тепло; но она не двинулась с места, а тут мимо прошла миссис Хармон Б. Дрисколл под руку с Попплом. Поппл покраснел, закашлялся и начал повелительно махать лакею миссис Дрисколл. Через его плечо Ундина получила поклон от Чарльза Боуэна, а за ним разглядела пару-тройку знакомых мужчин; на их лицах она прочла удивление, любопытство и желание продемонстрировать удовольствие от встречи. Но она схватила отца за руку и повела его прочь по улице, кишащей автомобилями и громкоголосыми полицейскими.

Всю дорогу до дома они с мистером Спрэггом молчали, но когда добрались до «Малибрана», отец последовал за ней в ее номер. Ундина сбросила плащ и встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Он подошел к ней, и она заметила, что он тоже ее разглядывает.

– Откуда у тебя это ожерелье?

Из-под сияющего колье по шее Ундины расползся румянец. Впервые после возвращения в Нью-Йорк она надела платье с вырезом, обнажив нить жемчуга, которую всегда носила. Она не ответила, и мистер Спрэгг продолжал:

– Это тебе муж подарил?

– Ральф? – Она не сдержала смеха.

– Тогда кто?

Ундина молчала. Она вообще не думала о жемчугах, разве что просто наслаждалась тем, что они у нее есть; отец, обычно ничего вокруг не замечавший, был последним, кто мог бы задать неудобный вопрос об их происхождении.

– Почему… – начала она, не зная, что собирается сказать.

– Думаю, тебе лучше отправить их назад тому, кому они принадлежат, – незнакомым ей голосом продолжал мистер Спрэгг.

– Они принадлежат мне! – вспыхнула она.

Отец посмотрел на нее так, словно она вдруг стала маленькой и незначительной.

– Завтра же верни их Питеру Ван Дегену, – сказал он и вышел из комнаты.

Ундина не помнила, чтобы он когда-либо ей приказывал, и когда за ним закрылась дверь, ее посетило стойкое ощущение, что этот вопрос тоже закрыт и ей придется подчиниться. Она сняла ожерелье и в гневе отшвырнула его. Унижение, которое заставил ее испытать отец, смешалось с унижением, которое она навлекла на себя походом в оперу, и она возненавидела свою жизнь как никогда прежде.

Всю ночь она лежала без сна и мучилась, гадая, что теперь делать. Постепенно ненависть к своей жизни и ненависть к Питеру Ван Дегену породила ненависть к жемчугам Ван Дегена. Как она могла их оставить? Да еще продолжать носить! Только поглощенность другими бедами не дала ей ощутить унижение от того, что она носила на себе цену, которую заплатила за стыд. Чтение романов наполнило ее разум лексиконом оскорбленной добродетели и патетическими аллюзиями на хрупкость женщины. Жалея себя, она начала считать отца героем. Она гордилась, что ее защищает такой мужчина, и радовалась возможности выразить пренебрежение, отправив назад драгоценности Ван Дегена.

Но праведный гнев постепенно угас, и перед ней встала ужасная проблема будущего. Вечер в опере доказал, что оставаться в Нью-Йорке невозможно. Ей не хватало ни сил, ни умения сражаться против равнодушия, с которым она столкнулась. Надо незамедлительно бежать и начать сначала. Но, как обычно, все упиралось в нехватку денег. Мистер Спрэгг больше не мог выдавать ей содержание, как в первые годы замужества, а поскольку у нее больше не было ни дома, ни ребенка, она едва ли имела право жаловаться на сниженный доход. Однако то, что давал ей отец, даже с учетом алиментов, казалось до абсурдного малым. Далеко вперед Ундина не заглядывала; она всегда считала, что предназначена для легкой и роскошной жизни, и ей в голову не приходила мысль о будущем, приспособленном к ее нынешнему бюджету. Но она отчаянно желала иметь достаточно денег, чтобы спокойно прожить следующий год.

Подали завтрак. Ундина отослала поднос нетронутым и продолжала лежать в темной комнате. Она знала: когда встанет, нужно будет отправить ожерелье обратно; но эта мысль больше не приносила удовлетворения, и она лишь вяло раздумывала, как лучше передать жемчуг Ван Дегену.

Лежа в постели, она услышала в коридоре голос миссис Хини. До сих пор она избегала массажистку, равно как и всех, кто напоминал ей о прошлом. Миссис Хини вела себя чрезвычайно осмотрительно, воздерживаясь от прямых отсылок к злоключениям Ундины; однако ее молчание было равноценно критике более совершенного разума. Ундина вновь пренебрегла ее советом «не терять головы», и результаты лишь подтверждали мудрость предупреждения. Впрочем, сдержанность миссис Хини делала ее безопасной советницей. Ундина вскочила и пригласила массажистку войти.

– Боже мой, Ундина! Выглядите так, будто всю ночь бдели у гроба покойника! – воскликнула миссис Хини своим мощным, колоритным голосом.

Вместо ответа Ундина схватила ожерелье и сунула его в руки миссис Хини.

– С ума сойти! – Массажистка опустилась на стул и пропустила нить сквозь толстые, гибкие пальцы. – Вы носите на шее целое состояние, Ундина Спрэгг!

Ундина пробормотала что-то невнятное.

– Я хочу, чтобы вы отнесли жемчуг…

– Отнесла? Куда же?

– Ну, к…

Она осеклась, заметив, с каким искренним удивлением миссис Хини смотрит на нее. Наверняка массажистка знала, откуда взялись жемчуга, однако ей явно не пришло в голову, что миссис Марвелл намерена вернуть их дарителю. Незамутненный взгляд миссис Хини придал делу совершенно иной оттенок, и Ундина даже удивилась, почему так быстро подчинилась воле отца. В конце концов, жемчуга принадлежат ей!

– Нанизать заново? – спокойно предположила миссис Хини. – Ну что вы, с таким дорогим жемчугом это должно делаться только у вас на глазах.

В голове у Ундины зародилась новая мысль. Она не могла и дальше носить ожерелье: о таком невыносимо было даже думать. Но она впервые поняла, во что его можно превратить и от чего оно ее спасет.

– Думаете, я смогу за них что-нибудь выручить? – выпалила она.

– Выручить? Как же, что…

– Что-нибудь равноценное их стоимости, я имею в виду. Они были куплены задорого – у лучшего ювелира в Париже. – Взгляд миссис Хини упрощал дело, и ей нетрудно было придумать объяснение. – Я бы хотела, чтобы вы попробовали продать их для меня. Сделайте с ними все, что можете. Я не могу заняться этим сама – но вы должны поклясться, что не расскажете об этом ни единой живой душе, – задыхаясь, настаивала Ундина.

– Ах, бедное дитя, мне не впервой, – сказала миссис Хини, сжав ожерелье в своей крупной ладони. – Какая жалость, оно такое красивое! Но у вас будут и другие, – прибавила она, убирая ожерелье в сумку.

Несколько дней спустя из того же источника появилась стопка банкнот, достаточно внушительная, чтобы наконец успокоить Ундину. Почему она так долго колебалась? Почему решила вернуть жемчуг Ван Дегену? Он был должен ей куда больше той относительно небольшой суммы, которую она сумела выручить за ожерелье. Деньги она спрятала в платье, и когда миссис Хини ушла в комнату миссис Спрэгг, Ундина достала пачку, пересчитала купюры и пробормотала:

– Теперь я смогу выбраться отсюда!

Она думала лишь о возвращении в Европу, но не хотела ехать одна. Представляя, как в одиночестве теряется среди весенней толпы заокеанских искателей удовольствий, Ундина чувствовала себя угнетенной и униженной. Наверняка ей повстречаются знакомые, которые поймут, что она ищет новые возможности, хочет начать с чистого листа, и решат, будто для этого она намерена использовать их. Подобные мысли уязвляли ее вновь пробудившуюся гордость, и она решила, что в Европу ее должны сопровождать родители. На ее смелое предложение отец отреагировал со всеми возможными оттенками иронии. Мистер Спрэгг желал знать, чем он, по ее мнению, должен там заниматься; неужели она собирается представить его «всяким старым королям», как они с матушкой будут смотреться в придворных одеяниях и как ему жить без нью-йоркской газеты? Но Ундина знала, что может оказать на отца то, что сам он назвал бы «воздействием», после того как на следующий день после посещения оперы он отвел ее в сторону и спросил:

– Ты вернула жемчуга? – а она холодно ответила:

– Их забрала миссис Хини.

После краткого, недоуменного сопротивления родители, возможно втайне польщенные тем, что дочь в них нуждается, уступили ее мольбам, собрали чемоданы и стоически отправились навстречу неизвестности. Ни мистер Спрэгг, ни его жена раньше не выезжали из страны; и Ундина не понимала, как трудно вытащить их оттуда, пока они не оказались в шербурском доке, беспомощные и растерянные. Мистер Спрэгг никогда не был особенно физически активен, но на чужих берегах в нем проснулась странная беспокойная энергия, хотя он и беспомощно зависел от дочери. Постоянная апатия миссис Спрэгг сменилась ужасом при мысли о том, чтобы остаться в одиночестве, когда муж и Ундина уходили, и она всячески задерживала их и мешала, настаивая, что должна сопровождать их. Дошло до того, что Ундина, никогда не любившая осматривать достопримечательности, поняла, что у нее нет другого выбора, кроме как гулять с родителями или же запереться с ними в переполненных отелях, куда она их перевозила.

Отели были единственным европейским институтом, заинтересовавшим мистера Спрэгга. Он считал, они определенно уступают американским отелям, но его не покидало замешанное на статистике любопытство по поводу их размера, числа, стоимости и вместимости, а также способности прокормить бессчетные орды его соотечественников. По галереям, церквям и музеям он бродил в бесстрастном молчании, как и дочь, но в отелях не прекращал выяснять и исследовать, опрашивая всякого, кто говорил по-английски, сравнивая счета, вычисляя стоимость строительства и возможную прибыль от вложения. Отсутствие холодильных установок он считал очередным доказательством низкого качества европейских заведений. И ничего удивительного, что иностранцы до сих пор не освоили первейшие принципы экономии времени, раз между номерами не было телефонной связи.

По прошествии нескольких недель и родителям, и дочери стало очевидно, что дальше их странная связь продолжаться не может. Все новое и незнакомое вызывало у миссис Спрэгг такую тревогу, что она вскоре переросла в ужас, а невероятное количество отелей и их неисчислимая вместимость начали угнетать мистера Спрэгга.

– Не то чтобы они сами по себе так уж впечатляли, но их чертовски много. Куда ни отправишься, их там как мошкары. – И он начал подсчитывать на обрывках бумаги, на обратной стороне счетов и на полях старых газет количество путешественников, которых можно было одновременно разместить, искупать и накормить на европейском континенте. – Пятьсот спален… триста ванных комнат… нет, в этом триста пятьдесят ванных комнат: допустим, две трети гостей делят номер… как думаешь, примерно столько, Унди? Носильщик в Люцерне говорил, немцы спят по трое – что ж, допустим, восемьсот человек, по три блюда в день на человека; нет, четыре, если учесть послеполуденный чай; а то последнее место, где мы побывали, высоко в горах, – да только на одном этом пятачке семьдесят пять отелей, и все забиты… Понятия не имею, откуда взялись все эти люди…

Дочери казалось, будто он много дней не меняет тему; и вдруг он пришел в себя и заявил:

– Послушай, Унди, я должен вернуться домой и заработать денег, чтобы все это оплатить.

Никто из троих даже не подумал, что Ундина вернется с ними; и после того как она проводила их к пароходу и их лица, отмеченные печатью смутного облегчения, слились с толпой пассажиров, махавших платочками у поручней, она вернулась в Париж одна и безуспешно попыталась найти помощь у Индианы Ролливер.