В следующие несколько месяцев Ундина Марвелл сполна испила горькую чашу провала. Подошел к концу январь, кочующие орды ее соотечественников рассеялись по всему земному шару, и под низким серым небом Париж вновь приобрел более спокойный зимний характер. Подмечая из своего все более пустеющего угла малейший признак общественного оживления, Ундина чувствовала себя такой же потерянной и озадаченной, как после бесполезного лета в юности. У нее были возможные альтернативы, но она знала, чего лишилась, и это лишало сладости все, что у нее осталось. Она могла бы присоединиться к какой-нибудь перелетной компании, направлявшейся в Италию или Египет, но само по себе путешествие не прельщало ее, и она сомневалась, что сумеет этим поправить свое положение. Ей недоставало авантюрного любопытства, влечения к неизвестности, и хотя она могла упрямо трудиться, чтобы достичь конкретной цели, препятствия должны были быть такими же четкими, как награда. Она желала лишь одного: получить нечто равное тому, что утратила, перестав быть женой Ральфа Марвелла. Новая визитная карточка, на которой было напечатано ее имя вместо имени мужа, напоминала обесцененную валюту, подчеркивавшую ее снизившийся торговый потенциал. Ограниченные средства, пустые дни, неприятные житейские мелочи – все это ничего не значило по сравнению с ощущением утраченных преимуществ. Даже на сузившемся поле парижской зимы она могла бы подыскать себе место за пределами желаемого общества, но эксперименты в этой области не доставляли ей удовольствия, ради которого можно было бы рискнуть возможным унижением. Она боялась связаться с «неправильными людьми» и в каждом проявлении дружбы подозревала тень неуважения. Более навязчивое внимание некоторых мужчин, знакомых ей ранее, вызывало в ней вспышки возмущенной гордости, и она впервые в жизни начала предпочитать одиночество какому бы то ни было обществу. Поскольку самым разумным предлогом для уединения было нездоровье, она едва ли не с облегчением обнаружила, что и вправду стала плохо спать и у нее разыгрались нервы. Приглашенный ею доктор рекомендовал тихое местечко на Ривьере не слишком близко к морю; туда в начале декабря она и перебралась вместе с горничной и целым омнибусом багажа.

Местечко оказалось слишком уж маленьким и тихим, и в первые несколько дней Ундина боролась с желанием бежать оттуда. Никогда прежде она не встречала столь бесцветный, скучный мирок, с каким столкнулась в большом белом отеле, где все ложились спать в девять, а единственной альтернативой медленным поездкам по пыльным дорогам было катание на осле по каменистым холмам. Многие из обитателей сего храма отдохновения даже такие забавы находили чересчур активными и предпочитали часами сидеть под пальмами в саду, раскладывая пасьянс, вышивая или читая книги издательства «Таухниц»[16]. Ундина, побужденная отчаянием к изучению отельных книжных полок, обнаружила, что почти все представленные там работы – неполные, но читателей это, судя по всему, не беспокоило; они продолжали заполнять досуг изувеченной литературой и лишь изредка поднимали глаза, недоверчиво поглядывая на новую гостью, подметавшую садовые дорожки своими фривольными юбками. Отель населяли постояльцы разных национальностей, но этнические различия сводились на нет общим штампом посредственности. Все различия в языке, традициях, чертах лица скрывались в этой фундаментальной незначительности, объединявшей их, подобно тайной связи с множеством знаков и паролей, выдававших их невежественность и слепоту. Это была не разношерстная посредственность американского летнего отеля, где единственной связью является лишь полное отсутствие стандарта, но организованная, кодифицированная блеклость, осознанно владеющая всеми правами и скрепленная нежеланием знать ничего другого.

Ундина далеко не сразу свыклась с подобной атмосферой. Она терзалась страхом, негодовала, выставляла себя напоказ или погружалась в долгие периоды мрачных, бесплодных раздумий. Иногда в ней вспыхивало пламя ярости, угрюмо озаряя пройденный ею путь и тупик, в который этот путь завел ее. В другое время прошлое и будущее были окутаны тусклым туманом раздражения, искажавшим и обесцвечивавшим даже ее образ в зеркале по утрам. Иногда каждое увиденное ею юное лицо оставляло у нее во рту вкус яда. Но когда она сравнивала себя с представительницами своего пола, которые лениво занимались своими делами под пальмами или отворачивались, случись ей пройти мимо в коридоре или на лестнице, настроение у нее улучшалось, и она звала горничную и одевалась в самые новые и яркие платья. Впрочем, эти победы не приносили никакой пользы. Дав отпор всеобщему неодобрению, она всегда чувствовала себя проигравшей; и на следующий день лежала в постели, сыпала капризными распоряжениями по поводу доставки в номер блюд, которые горничная затем уносила нетронутыми, и требовала передать хозяевам жалобы на их качество.

Иногда события прошлого года, бесконечно вертевшиеся в ее сознании, превращались из предмета критики и оправданий в серию монотонно разворачивавшихся перед ней картин. В таком настроении она час за часом переживала сцены побега с Питером Ван Дегеном: поскольку эта часть ее жизненного пути привела к провалу, она казалась Ундине наименее свойственной ее характеру, и оправдать ее было труднее всего. Она уехала с Питером и провела с ним два месяца: она, Ундина Марвелл, для которой респектабельность – смысл жизни, которой такие глупости всегда казались непонятными и, следовательно, непростительными. Она совершила этот невероятный поступок, ведомая мотивом, который тогда казался столь же ясным, логичным и свободным от искажающего тумана сентиментальности, как любое из финансовых предприятий ее отца. Это был дерзкий ход, но не менее тщательно рассчитанный, чем удачнейшее «попадание» на Уолл-стрит. Она уехала с Питером, потому что после той решающей сцены, в ходе которой она испытала свою власть, уступить ему казалось самым верным путем к победе. Даже ее практичному интеллекту было ясно, что незамедлительная поездка в Дакоту покажется чересчур расчетливой; она сохраняла самоуважение, говоря себе, что она на самом деле его супруга, и не ее вина, если закон медлит с подтверждением их связи. Она все еще верила в справедливость своих суждений, но теперь видела, что не учла определенного риска. Жизнь с Ван Дегеном многому ее научила. Они переезжали с места на место, тратили кучу денег, все больше и больше; впервые в жизни она получила возможность купить все, что захочет. Поначалу это развлекало и занимало ее, но со временем пришло понимание, что ее спутник смотрит на их отношения иначе, чем она. Он не планировал давать ей никаких клятв, рассчитывая на прикрытие общества миссис Шэллум и безразличия Клэр; на таких условиях он готов был пролить на их приключение ярчайший свет дурной славы. Но поскольку Ундина, будто сентиментальная школьница, настаивала на официальных действиях, он решил держать интрижку в секрете и скрывал ее так же охотно, как она хотела во всеуслышание заявить о ней. В «сильных» романах, которые любил одалживать ей Поппл, она все чаще встречала героинь, которые презирали тайные связи и, провозглашая святость страсти, считали моральным долгом прислушаться к ее зову. Ундине казалось, что эти аргументы оправдывают ее путь, даже облагораживают его, и она дала Питеру понять, что в открытую связать свою жизнь с ним ее побуждают высшие мотивы; но он спокойно делал вид, что не понимает намеков, и упорно обращался с ней так, словно их путешествие – какая-то авантюра, которую светский человек обязан скрывать. Она рассчитывала, что он станет водить ее по всяким знаменитым местам, где пары, подобные им, могли отдохнуть от созерцания природы, отвлекшись на рестораны и игорные столы; но он перевозил ее из одного темного уголка Европы в другой, обходя стороной модные отели и многолюдные бары, и так ловко находил мало посещаемые вне сезона места, что их путешествие начало напоминать Ундине ее печальный медовый месяц с Ральфом.

Она ни на минуту не забывала, что цель этого нового медового месяца – суд в Дакоте, и упоминала об этом так часто, как позволяло здравомыслие. Питера это как будто совершенно не беспокоило. Он отвечал с все возрастающей нежностью или покупал очередное украшение, и хотя Ундина не помнила, чтобы он сам заводил разговор о свадьбе, ее постоянные упоминания об этом не пугали его. Просто он был чересчур погружен в настоящее, чтобы задумываться о будущем; по ее мнению, он был неспособен наслаждаться чем-то помимо происходящего здесь и сейчас. В ее задачу входило сделать каждый день настолько приятным, что, когда наконец наступит время, он поймет, что необходимо как можно скорее перекинуть мост через пропасть между ними. Решив, что этот момент наступил, она собрала чемоданы и отправилась в Дакоту.

Следующей картиной из прошлого стали скучные месяцы в западном городе разводов, где, чтобы избежать одиночества и кривотолков, она вновь сошлась с Мэйбл Липском, которая приехала туда по тому же поводу.

Поначалу Ундина жалела подругу, чье дело вряд ли могло увенчаться столь блестящим успехом, как дело самой Ундины, однако сочувствие уступило место раздражению, когда бесконечная вульгарность Мэйбл, ее безграничное удовлетворение самой собой и своим окружением начали заполнять каждый угол их временного жилища. В первые месяцы изгнания Ундину поддерживала абсолютная уверенность в будущем. Расставшись с Ван Дегеном, она не сомневалась, что он намерен на ней жениться, и ей легче было терпеть миссис Липском, зная, что та не питает подобных надежд. Ундина едва ли не стыдилась того, что лишенная кавалеров Мэйбл стала свидетельницей ее счастья, и собиралась отправить ее в путешествие в Денвер, когда Питер объявит о своем приезде. Но шли недели, а Питер все не приезжал. В этой ситуации Мэйбл в целом повела себя хорошо. В порыве радости Ундина еще в начале пребывания в Дакоте поведала подруге о своих надеждах и планах, но Мэйбл не воспользовалась ее доверием во зло. Она даже проявила такт – в своей шумной, неуклюжей, добродушной манере. Ее такт едва ли не бил жертву по голове. Но однажды она упомянула, что пригласила на ужин джентльмена из Литтл-Рока, прибывшего в Дакоту с той же целью, что и они, с которым она познакомилась через адвоката.

Джентльмен из Литтл-Рока пришел на ужин, и в течение недели Ундина поняла, что Мэйбл ждет определенное будущее. Будь рядом Ван Деген, они с Ундиной посмеялись бы над влюбленностью бедняжки Мэйбл и грубыми манерами ее ухажера. Но Ван Дегена с ней не было. Он не давал о себе знать, никак не оправдывал себя, просто отсутствовал; и со временем Ундине пришлось уступить место поклоннику миссис Липском и затаиться наверху с романом, пока в гостиной внизу разыгрывалась настоящая история любви.

Ундина была вынуждена признать, что даже тогда, в самом конце, Мэйбл вела себя «превосходно». Но не так уж трудно вести себя превосходно, когда получаешь желаемое, а другой человек, который не всегда был к тебе добр, не получает ничего. Великодушие миссис Липском привело к тому, что, когда в день расставания она прижала Ундину к груди рукой, на которой блестело новое обручальное кольцо, Ундина возненавидела ее так же, как ненавидела все, связанное с ее бесплодным изгнанием в глуши.