Она по-прежнему обдумывала эту последнюю неудачу, когда как-то раз на террасе отеля к ней подошла девушка, которую она видела возле инвалидного кресла пожилой женщины в мятой черной шляпке под странным зонтиком с бахромой и складной ручкой.

Девушка, маленькая, субтильная и загорелая, была одета с пренебрежением к моде, что странно сочеталось с лиловой пудрой на мальчишеском лице и следами краски в темных, неопрятных волосах. В ней словно поселилось несколько разных личностей, одну из которых, долго провисевшую в гардеробе, торопливо достали, сочтя вполне подходящей по случаю.

Сунув руки в карманы пиджака и доброжелательно улыбаясь, она подошла к Ундине и поинтересовалась – на симпатичном парижском английском, – имеет ли удовольствие говорить с миссис Марвелл.

Получив утвердительный ответ, она улыбнулась более осознанно и продолжала:

– Кажется, вы знакомы с моей подругой, Сашей Адельшайн?

Вопрос был как никогда неприятен Ундине. Она приняла упрямое, пуританское решение не позволять затруднениям, вызванным ее положением в обществе, вновь вовлечь ее в круг людей, среди которых царила мадам Адельшайн. С тех пор как ее попытка завоевать благосклонность Индианы, представив ее этим людям, потерпела крах, Ундина приняла праведное решение держаться от них подальше и собиралась уже выразить надменное неодобрение, когда незнакомка, будто ничего не заметив, продолжила:

– Саша так часто говорит о вас. Она вами восхищается. Кажется, вы еще знакомы с моим кузеном Шеллем, – добавила она, глядя Ундине в глаза. – Я княгиня Эстрадина. Мы с матерью приехали подышать воздухом.

Ундина тут же прикусила язык. Перед ней предстала новая социальная загадка, а такие сюрпризы всегда воодушевляли ее. Имя неряшливой девушки, которой она едва не отказала в общении, было одним из самых известных в недостижимом квартале на том берегу Сены. Никто не фигурировал в парижской светской хронике чаще княгини Эстрадины, а имя ее матери – герцогини Дордонь – возглавляло список гостей на любой свадьбе, похоронах или благотворительном концерте в квартале Сен-Жермен. Должно быть, это та самая пожилая дама в кресле-каталке с мятой шляпкой и дурацким зонтиком от солнца.

Но Ундину поразила не внешность обеих дам. Она знала: в светских кругах не все то золото, что блестит; к тому же она слышала, что Лили Эстрадина известна своим пренебрежением к условностям. Представление Ундины об иерархии рухнуло, когда та в открытую заявила о дружбе с мадам Адельшайн и использовала ее как предлог для знакомства с Ундиной.

– Да… Здесь ужасно скучно, я прямо умираю от тоски. Давайте я познакомлю вас с мамой. Она тоже умирает, но не говорите ей об этом; она сама еще не догадалась. Наши матери о многом не догадываются, – щебетала княгиня, улыбаясь наполовину насмешливой, наполовину дружелюбной улыбкой; и через мгновение Ундина, радуясь, что миссис Спрэгг вот так объединили с герцогиней, присела между матерью и дочерью и очаровательно покраснела в ответ на теплое приветствие пожилой дамы:

– Вы знаете моего племянника Раймона – он вами так восхищается.

Как это произошло, к чему приведет, сколько продлится? Вопросы роились в голове Ундины, пока она слушала своих новых подруг – они уже держались так дружелюбно, что просто знакомыми их не назовешь! – отвечала на их вопросы и пыталась угадать, каких ответов от нее ждут и какой тон лучше взять. Она привыкла к подобным умственным упражнениям и в разговоре инстинктивно становилась той, за кого ее принимали собеседники, однако ей еще не приходилось так быстро изобретать новое амплуа. Впрочем, она учла, что в присутствии матери княгиня Эстрадина ни разу не упомянула свою дорогую подругу Сашу, и хотя продолжала вести столь же беззаботную беседу, но выглядела и держалась как-то иначе. Ундина сразу распознала все эти оттенки поведения и попыталась приспособиться, объединив в своей манере очарование Апекса и достоинство Нью-Йорка; результат оказался настолько успешным, что когда она собралась уходить, княгиня, положив руку ей на плечо, с тоской произнесла:

– Вы ведь тоже здесь надолго? Так сжальтесь над нами! Мы могли бы вместе куда-нибудь ездить, а по вечерам играть в бридж.

У Ундины началась новая жизнь. Княгиня, прикованная к матери и, откровенно говоря, уставшая от исполнения дочернего долга, не отходила от новой знакомой, и ее настойчивость так льстила Ундине, что она даже не стала ее анализировать.

– Моя дорогая, я готова была покончить с собой, но тут увидела ваше имя в списке гостей, – объяснила она, и Ундине захотелось ответить, что она была на грани того же самого, когда княгиня протянула ей свою тонкую маленькую ручку.

У нее закружилась голова от воздействия этого случайного жеста. В плену бесконечных неудач она вдруг оказалась чудесным образом реабилитирована, восстановлена в правах и вновь испытала победоносное чувство юности и власти! И чудо свершилось без чьей-либо помощи, исключительно благодаря ее изяществу и личному обаянию; разве может она теперь не доверять им?

Ундине польстило внимание; кроме того, она была сильно заинтересована в своих новых подругах. Княгиня и ее мать по-своему отличались от всех, кого она знала раньше. Княгиня, которой могло быть сколько угодно лет – от двадцати до сорока, выделялась маленьким треугольным личиком с нежными, но нахальными глазами, улыбкой, будто сложенной для свиста, и походкой посыльного из пекарни, старавшегося не опрокинуть корзину с выпечкой. Она носила либо мешковатую старую одежду, похожую на мужскую, либо роскошные платья, словно попавшие под дождь; в обоих стилях она чувствовала себя одинаково комфортно и будто не замечала их. Держалась она чрезвычайно фамильярно и, не краснея, расспрашивала Ундину обо всем подряд, но не давала ей времени самой задать вопрос или возможности повести себя столь же свободно. Тем не менее, не скрывая своих романтических похождений, она очень удивилась – и, кажется, была слегка разочарована, – что Ундина так мало может рассказать в ответ. Она игриво назвала прекрасную новую подругу cachottière[17] и при виде румянца на щеках Ундины воскликнула:

– Ах, вы, американцы, такие забавные! Почему вы ведете себя так, будто любовь – это какой-то тайный недуг?

Старуха-герцогиня производила еще более сильное впечатление, поскольку лучше вписывалась в представления Ундины о квартале Сен-Жермен и больше походила на тех, с кем в воображении Ундины бывшая Нетти Уинчер добилась привилегии поддерживать близкие отношения. В действительности герцогиня оказалась дружелюбнее и проще, чем Ундина представляла себе герцогинь, и проявляла по поводу прошлого и привычек новой подруги не меньшее любопытство, чем ее дочь. Держалась она даже более легкомысленно. Но несмотря на ее фривольное пустословие и ограниченность, Ундина чувствовала тот же прозрачный, непреодолимый барьер, на который то и дело натыкалась в общении с княгиней; похоже, этот барьер символизировал нечто, о чем ей еще предстояло узнать. Несколько лет назад она бы этого не заметила, равно как не разглядела бы в герцогине ничего, кроме уродливой старухи в платье, к которому миссис Спрэгг даже не прикоснулась бы. Своим видом герцогиня определенно напоминала груду развалин, но теперь Ундина распознала в них руины замка.

Княгиня, неофициально разошедшаяся с мужем, привезла с собой двух маленьких дочерей. Она была невероятно привязана к обеим, хотя выказывала предпочтение младшей, честно объясняя это ее интересным происхождением, и не понимала, как это Ундина, с семейными бедами которой она в подробностях ознакомилась, согласилась оставить ребенка незнакомым людям.

– Ведь для ребенка все, кроме вас, незнакомцы; какими бы ни были ваши égarements[18]… – начала она, но тут Ундина перебила ее, объяснив, что суд определил виноватой стороной ее мужа. – Но тогда… тогда… – пробормотала княгиня и оставила эту тему, видимо, решив, что различия между ними слишком велики.

Инцидент смутил Ундину, и хотя она пыталась оправдаться, уверяя, что мальчик зависит от семьи отца, а она не должна стоять у него на пути, подобные объяснения, очевидно, не возымели действия.

– Какие бы ошибки ни совершила мать, ребенок принадлежит ей, – упорно повторяла собеседница.

Ундина, которую беседы с княгиней часто шокировали, теперь оказалась в странном положении: ей приходилось следить за собой, чтобы не шокировать княгиню.

Тем не менее с каждым днем ее положение укреплялось. После первого триумфа она начала подозревать, что слегка разочаровала княгиню, не оправдав надежд, порожденных сомнительной честью быть одной из близких подруг Саши Адельшайн. Ундина догадывалась, что княгиня ожидала встретить в ее лице человека более интригующего, «странного», чьи речи и поведение сильнее поражали бы воображение. По природе Ундина совсем не была такой, однако готова была зайти настолько далеко, насколько от нее этого ожидали; впрочем, она чувствовала, что ее дерзость слишком обыденна, чтобы заинтересовать княгиню, и та считает ее старомодной школьницей. И все же их объединяла молодость, скука, веселость и жажда развлечений; и Ундина всячески использовала эти связи, но однажды, вернувшись из Монте-Карло с княгиней, она встала как вкопанная, увидев даму – явно только что прибывшую, – которая сидела с уважительно-дружественным видом возле старой герцогини. Тихо пройдя по усыпанной мелким гравием садовой дорожке, Ундина тут же узнала опущенный нос и надменную спину маркизы де Трезак и услышала ее голос:

– …а ее муж?

– Муж? Так она американка – она в разводе, – ответила герцогиня, словно констатируя один и тот же факт двумя разными способами.

Ундина настороженно замерла.

Сзади к ней подошла княгиня.

– Что это за серьезная дама с маман? Ах, это зануда Трезак! – Она смеясь опустила монокль на длинной цепочке. – Что ж, она пригодится – прилепится к маман, как пиявка, и мы чаще сможем уезжать. Пошли очаруем ее.

Она энергично подошла к мадам де Трезак и после обмена восклицаниями сказала:

– Вы знаете мою подругу – миссис Марвелл? Нет? Как странно! Где же вы прячетесь, chère Madame?[19] Ундина, вот ваша соотечественница, которая не имела удовольствия…

– Я такая отшельница, дорогая миссис Марвелл. Княгиня рассказывает мне, что я пропустила… – пробормотала маркиза де Трезак, вставая и подавая Ундине руку.

Ее голос разительно отличался от высокомерного тона бывшей мисс Уинчер, и только черты лица и длинный нос выдавали в ней ненавистную девицу из Поташ-Спрингс.

Ундину захлестнуло воодушевляющее чувство уверенности. Впервые она могла посмеяться над воспоминаниями о Поташ-Спрингс. Под руку с княгиней она победоносно улыбнулась мадам де Трезак, а та вдруг стала робкой и угодливой, словно взмахом волшебной палочки княгиня лишила ее всех ложных преимуществ.

Но наверху, в своем номере, Ундина уже так не торжествовала. Ее близкие отношения с княгиней и ее матерью явились для мадам де Трезак неожиданностью и застали врасплох, потому она и держалась вежливо, даже тепло. Но вскоре все встанет на свои места. Не будет она и дальше смотреть на Ундину глазами французских подруг и наверняка покажет им соотечественницу сквозь призму всей имеющейся у нее информации.

– Эта лицемерка… Она все им расскажет, – пробормотала Ундина, скривившись при воспоминании о помощнике дантиста из Депозита и печально глядя на свое отражение в трюмо.

Много ли проку от молодости, изящества и красоты, если одной капли яда завистливой узколобой женщины достаточно, чтобы парализовать их? Конечно, мадам де Трезак все знает и помнит. Будучи уверенной в своем прочном положении, она не остановится, пока не избавится от нежеланной гостьи.