– Если бы ты сразу додумалась прийти ко мне, Ундина Спрэгг! Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного!

Эта речь, в которой сочувствие к положению подруги, подернутое легкой дымкой презрения, сочеталось с искренней гордостью за саму себя, наверное, являло собой единственную пока что доступную миссис Джеймс Дж. Ролливер форму «такта». Ундина весьма бесстрастно отметила, что манеры Индианы Фраск с девичества все же улучшились; однако потребовалось немало самоконтроля, чтобы ответить на адресованные ей слова улыбкой, хотя они, будто пощечина, оставили багровый след на ее бледном лице, храбро обращенном к подруге. Она была вынуждена позволить Индиане Фраск жалеть ее, и это, как ничто другое, выдавало глубину ее нынешних неудач. Свое унижение она переживала в кричащих золотых апартаментах отеля «Нуво-Люкс», где Ролливеры поселились в Париже. Просторная гостиная, украшенная только двумя высокими позолоченными корзинами с орхидеями, овивавшими проволоку, напомнила Ундине «апартаменты Людовика», где разыгрывались первые сцены ее истории; ее прошлое отражалось в триумфе Индианы Ролливер, подчеркивая сходство и различие между ними.

– Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного! – с укором повторила миссис Ролливер, и вся надменность и разборчивость Ундины сгорела в грубом пламени явных достижений собеседницы.

Лично для себя Ундина с удовольствием отметила – хотя радости в этом было мало, – что Индиана называет мужа «мистер Ролливер», «Р» произносит на провинциальный манер, одно плечо у нее все так же выше другого, а роскошное платье совершенно не подходит ни времени суток, ни месту, ни поводу. Она по-прежнему делала и олицетворяла все, что Ундина упорно пыталась изжить; но раздумывать над препятствиями к успеху означало лишь сильнее восхищаться тем, что успеха подруга все же добилась.

Прошло немногим больше года с тех пор, как Ундина Марвелл слушала в гостиной другого отеля великолепный оркестровый шепот Парижа, поднимавшийся сквозь открытые окна, словно восходящее движение ее собственных надежд. Великолепный шепот не затихал, оглушительный и неумолимый, как сила стихии; и разлад в ее судьбе нарушал его не больше, чем колеса проезжавших под окнами автомобилей беспокоил камешек, который они перемалывали в мелкую пыль.

– Одно я могла бы сказать тебе сразу, – энергично продолжала миссис Ролливер. – А именно: первым делом разводись. Развод – вещь полезная, мало ли, когда пригодится. Надо было заняться этим до того, как ты начала крутить с Питером Ван Дегеном.

Ундина слушала, не в силах сопротивляться производимому впечатлению.

– А ты сама занялась? – спросила она, но в ответ миссис Ролливер вдруг приняла очень таинственный вид.

Накрутив жемчуга – нитку за ниткой – на крупные, усеянные кольцами руки, она откинулась назад и скромно прикрыла глаза.

– Ну, ведь я здесь, – ответила она, всем своим видом как бы говоря: Circumspice![15]

Приняв вызов, Ундина не сводила глаз с жемчуга. Несомненно, подлинного. Равно как и брак Индианы, если избегать посещения некоторых штатов.

– Разве не понимаешь, – продолжала миссис Ролливер, – что, оставив его именно тогда, а потом сбежав на полгода в Дакоту, ты… ты дала ему слишком много времени на раздумья, да еще в неподходящее время?

– Ах, понимаю! Но что я могла поделать? Я не аморальная женщина.

– Конечно, нет, дорогая. Ты просто не подумала. Вот что я имела в виду, когда сказала, что развод надо было подготовить заранее.

Вспышка самоуважения побудила Ундину возразить.

– Это не имеет значения. Жена Питера ни за что бы его не отпустила.

– Она настолько от него без ума?

– Нет, она настолько его ненавидит. И меня тоже, потому что влюблена в моего мужа.

Индиана подскочила и хлопнула руками так, что зазвенели кольца.

– Влюблена в твоего мужа? Тогда в чем дело? Почему же вы вчетвером не договорились?

– Ты не понимаешь. – Какое облегчение наконец иметь возможность снова сказать Индиане эти слова! – Клэр Ван Деген считает развод неправильным. Вернее, чудовищно вульгарным.

– Вульгарным? – вспыхнула Индиана. – С ума сойти! Женщина, влюбленная в чужого мужа? Что же тогда, по ее мнению, не вульгарно? Наверное, завести любовника – как женщины в этих мерзких французских пьесах? Я сказала мистеру Ролливеру, что больше не пойду с ним в театр в Париже – это слишком низко. Да и высший свет ничем не лучше: сплошное моральное разложение. Какое счастье, что я выросла там, где сохранились хоть какие-то представления о приличии! – Она с сочувствием взглянула на Ундину. – Это Нью-Йорк тебя деморализовал – и я тебя не виню. В Апексе ты вела бы себя иначе. Ты бы ни за что, ни за что не дала волю чувствам, не получив развода.

Щеки Ундины покрылись румянцем.

– Он казался таким несчастным… – пробормотала она.

– О, знаю, – холодным тоном опытной женщины сказала Индиана и бросила на Ундину нетерпеливый взгляд. – О чем вы договаривались, когда в августе прошлого года ты уехала из Европы в Дакоту?

– Питер собирался осенью в Рино – чтобы это не выглядело так, будто мы вместе. Я должна была приехать в Чикаго и повидаться с ним по пути туда.

– И он не приехал?

– Нет.

– И перестал писать?

– О, он никогда не пишет.

Умудренная опытом Индиана глубоко вздохнула.

– Существует одно четкое правило: никогда не спускай глаз с мужчины, который не пишет.

– Знаю. Поэтому я и оставалась с ним – те несколько недель прошлым летом…

Индиана задумалась, остановив на смущенном лице подруги взгляд красивых пустых глаз.

– А другого никого нет?..

– Другого?..

– Ну, теперь, когда ты получила развод, этим никто другой не сможет воспользоваться?

Вынести это было еще труднее, чем все предыдущие замечания: не будь у Ундины ясной цели, она бы и не стала терпеть.

– Мистер Ван Деген обязан… – начала она с оскорбленным видом.

– Да, да, знаю. Но это лишь слова. Если есть кто-то еще…

– За кого ты меня принимаешь, Индиана?!

Та, судя по всему, не обиделась на это восклицание и вновь погрузилась в раздумья.

– Что ж, я скажу ему: он обязан увидеться с тобой, – наконец заявила она.

Ундина на мгновение отвела глаза: именно этих слов она дожидалась с тех пор, как несколько дней назад прочитала в утреннем журнале, что мистера Питера Ван Дегена и мистера и миссис Джеймс Дж. Ролливер видели вместе на борту «Семантика». Но ничто в ее лице не выдало охватившего ее волнения. Она достаточно хорошо знала подругу, чтобы польстить ей ожидаемым удивлением.

– Как? Хочешь сказать, ты с ним знакома, Индиана?

– Боже мой, да! Он постоянно к нам заходит. Плыл с нами вместе на пароходе и очень понравился мистеру Ролливеру, – объяснила Индиана тоном влюбленной новобрачной, для которой предпочтения мужа – единственный критерий оценки.

Ундина направила на нее слезливый взгляд.

– О, Индиана, если бы я только могла вновь увидеться с ним, все встало бы на свои места, я знаю! Он ужасно, ужасно ко мне привязан, но его родные настроили его против меня…

– Я знаю, каково это! – перебила миссис Ролливер.

– Но, может быть, – продолжала Ундина, – для начала лучше встретиться с ним так, чтобы он этого не ожидал… Не говори ему… Я слишком сильно люблю его и не хочу ни в чем упрекать! – благородно добавила она.

Индиана задумалась: благородство Ундины явно произвело на нее впечатление, однако она не желала отказываться от более активной роли в восстановлении репутации подруги. Между тем Ундина продолжала:

– Конечно, ты уже поняла, что он просто большой избалованный ребенок. Позже – после того как мы увидимся, – если бы ты с ним поговорила… или просто позволила ему побыть с тобой, чтобы он увидел, как счастливы вы с мистером Ролливером!

Индиана тут же ухватилась за эту возможность.

– Хочешь сказать, ему нужно влияние такого дома, как наш? Да, да, понимаю. Вот что я тебе скажу: я приглашу его на обед и сообщу тебе, в какой день, но ему не буду говорить заранее, что ты придешь.

– О, Индиана! – Ундина крепко обняла подругу, затем отстранилась и сказала: – Я так рада, что нашла тебя. Ты должна всюду меня сопровождать. Я со многими здесь хочу тебя познакомить.

Легкое сочувствие на лице миссис Ролливер уступило место взволнованному интересу.

– Наверное, здесь ужасно весело, да? Ты много времени проводишь с американцами?

Ундина помедлила долю секунды.

– Среди них есть довольно веселые люди. Но мне особенно хочется познакомить тебя с моим другом маркизом Ровиано – он из Рима. И с прекрасной австрийкой – баронессой Адельшайн.

На лице подруги мелькнула тень недоверия.

– Не знаю, хочу ли я знаться с иностранцами, – равнодушно сказала она.

Ундина улыбнулась, радуясь, что наконец может дать Индиане «совет» не менее ценный, чем ее размышления о разводе.

– О, некоторые из них очень привлекательны; и они познакомят тебя с американцами.

Индиана схватывала на лету: понятно, каким образом она добивалась своего, невзирая на препятствия.

– Конечно, я с радостью познакомлюсь с твоими друзьями, – сказала она, целуя Ундину.

Та поцеловала ее в ответ.

– Ты знаешь, я сделаю для тебя что угодно.

Индиана отстранилась и посмотрела на нее с забавной гримасой, под которой проглядывала тень тревоги.

– Ну, это непросто. Но кое-что, дорогая моя, ты можешь сделать: пожалуйста, не приближайся к мистеру Ролливеру!

– К мистеру Ролливеру, дорогая? – Ундина рассмеялась, приняв это за чистой воды шутку. – Хорошенький способ напомнить мне, что ты куда красивее меня!

Индиана внимательно посмотрела на нее.

– Миллард Бинч так не считал – до самого конца.

– Ах, бедняга Миллард!

Женщины улыбнулись общему воспоминанию, и на пороге Ундина вновь обняла подругу. В свете осеннего полудня она замерла на мгновение в дверях «Нуво-Люкса», рассеянно глядя на великолепный спектакль, в котором ей, казалось, не осталось роли.

Многие из ее старых друзей уже вернулись в Париж: Харви Шэллум с супругой, Мэй Беринджер, Дикки Боулз и прочие кочевники, направлявшиеся на запад, задержались в городе, чтобы ознакомиться с постановками в осенних театрах и модой перед тем, как поспешить домой и открыть нью-йоркский сезон. Год назад Ундине не составило бы труда представить этому кругу Индиану Ролливер – кругу, который ей самой уже стал тесен. Теперь же ее положение стало настолько шатким, что требовалось силой проложить дорогу защитнице своих интересов. Нью-йоркские друзья и не пытались скрывать, что считают ее развод ошибкой. Их логика зеркально отражала логику Апекса. Раз она не была «уверена» в Ван Дегене, зачем же, спрашивали они, отказалась от положения, в котором была уверена? Миссис Харви Шэллум, в частности, не постеснялась задать вопрос напрямую.

– Шелль был вами просто очарован – он бы всем вас представил. Я думала, вы жаждете познакомиться со стильными французами; думала, мы с Харви для вас уже недостаточно хороши. А теперь вы все испортили! Конечно, я вам очень сочувствую – потому и говорю так откровенно. Наверное, вам очень тоскливо. Приходите сегодня на ужин… Или нет, если не возражаете, выберем другой вечер. Совсем забыла: я пригласила Дрисколлов, может быть неудобно… вам, разумеется…

В другом мире ее по-прежнему принимали тепло, поначалу, возможно, даже с большей теплотой, чем раньше. Именно в этот мир она предложила ввести Индиану Ролливер. Ровиано, мадам Адельшайн и еще несколько свободомыслящих людей из старой компании в Санкт-Морице объявились в Париже к закрытию ресторанного сезона, быстро отыскали Ундину и проявили бурный интерес к ее освобождению. Каким-то загадочным образом она будто бы стала для них более доступной и обнаружила, что, будучи последней разведенной американкой, может войти в их маленький, интимный круг. Поначалу она не могла понять, что давало ей такую привилегию, а когда начала понимать, в ее груди взбунтовался апексовский пуританский дух, все еще горячо пылавший в ней, несмотря на кое-какие компромиссы и поправки.

Ундина совершенно искренне сказала Индиане Ролливер, что она – не «аморальная женщина». Удовольствия, ради которых ее пол шел на ужасный риск, никогда не прельщали ее; не интересовало даже волнение, которое вызывали слухи о подобных опасностях. Она страстно и настойчиво стремилась к двум вещам, которые, как она верила, должны сосуществовать в любой хорошо организованной жизни: развлечениям и респектабельности; и несмотря на всю свою кажущуюся искушенность, ее представления о развлечениях были не менее невинны, чем когда она сидела на заборе сантехника вместе с Индианой Фраск. Поэтому, оказавшись в числе близких друзей мадам Адельшайн, она не испытала удовлетворения. Она смущалась, осознавая, что, согласно их ожиданиям, она будет «странной» и «не такой, как все», будет отвечать на пароли и говорить намеками, общаться с сомнительными и подозрительными личностями и притворяться, что презирает честные развлечения при свете дня, которые на самом деле грели ей душу. Но деловая прозорливость, никогда не дремавшая в ней, подсказала, что сейчас не время для подобных колебаний. Следует пользоваться тем, что ей доступно, и дожидаться возможности получить нечто большее; а пока основная практическая польза от ее подозрительных друзей заключалась в том, чтобы посредством их истинного аристократизма ослепить миссис Ролливер.

С этой целью она поспешила собрать вокруг Индианы в модной чайной на Риволи самых титулованных членов компании, и ничто не омрачило бы безмятежной встречи, не заметь она вдруг в дальнем конце зала Раймона де Шелля.

Она не видела Шелля с тех пор, как вернулась в Париж. Предпочтительнее было встретиться по воле случая, и сейчас могло бы быть весьма подходящее время, если бы не две-три благороднейшие дамы из того гордого квартала на другом берегу Сены, что были с ним. Ундине – как она считала в минуты уныния – «как всегда везло»: одной из этих дам была ненавистная мисс Уинчер из Поташ-Спрингс, ныне ставшая маркизой де Трезак. Ундина знала: как бы Шелля и его соотечественников ни шокировали ее европейские друзья, к миссис Ролливер они будут совершенно равнодушны; однако мадам де Трезак одним взмахом монокля может поставить Индиану на место и таким образом заклеймить всю компанию как «неправильную».

Все это пронеслось в сознании Ундины, стоило ей заметить изменившееся выражение лица Шелля, говорившее о том, что он ее узнал. Случись их встреча при более благоприятных обстоятельствах, она могла бы принести плоды. Однако из-за обилия народу в чайной и большого расстояния между их столиками Шелль поприветствовал ее лишь горячим поклоном, и Ундина вернулась домой с тяжелым сердцем после этой первой попытки восстановить свое прошлое.

События последующих дней не улучшили ее настроения. Она плотно вошла в жизнь Индианы и с редко появлявшимся Ролливером держалась определенным образом: в ее поведении безликое восхищение политиком соединялось с самым вежливым равнодушием к мужчине. Индиану это, очевидно, устраивало, однако Ундина до сих пор не получила ни намека на награду. Какое-то время она сдерживала вопросы, но однажды вечером, когда она посвящала Индиану в важнейшие тайны парижского ухода за лицом, значимость этой услуги и порожденная ею атмосфера конфиденциальности спровоцировали упоминание их договора.

Индиана откинулась на подушки и смущенно засмеялась.

– О, дорогая, я все собиралась тебе сказать… Боюсь, все отменяется. Я имею в виду ужин. Понимаешь, мистер Ван Деген видел нас вместе, и как только я пригласила его на ужин, он догадался…

– Догадался… И отказал?

– Ну да… Отказал. Мне так неприятно тебе об этом говорить.

– О… – Ундина рассеянно рассмеялась. – Раз вы настолько близки, что он мог так тебе ответить, наверняка он сказал что-то еще – как-то объяснил свое поведение. Не мог же он… Даже Питер Ван Деген не мог просто взять и сказать: «Не хочу с ней видеться».

Миссис Ролливер замешкалась. Она была заметно взволнована и явно сожалела о своем вмешательстве.

– Он ведь сказал что-то еще? – настаивала Ундина. – Назвал причину?

– Сказал, ты поймешь.

– О, как низко – как низко! – Ундина задрожала в приступе детской ярости; такие разрушительные бури вселяли ужас в мистера и миссис Спрэгг, когда она еще была очаровательным златокудрым ангелочком. Но жизнь привила ей некоторую дисциплину, которую не сумели воспитать родители, и она, сделав глубокий болезненный вдох, взяла себя в руки. – Конечно, его настроили против меня. Его жену поддерживает весь Нью-Йорк, а у меня никого нет, но я знаю, я могла бы все исправить, если бы только увиделась с ним.

Подруга не ответила. Ундина настаивала со своей прежней непреодолимой горячностью:

– Индиана Ролливер, если ты мне не поможешь, я сейчас же пойду к нему в отель. Буду ждать в вестибюле, пока он меня не примет!

Индиана предупреждающе подняла руку.

– Не надо, Ундина, только не это!

– Почему?

– Ну… Я бы не стала так поступать, вот и все.

– Не стала бы? Почему? На это должна быть причина. – Ундина повернулась к ней, нахмурив брови. – Без серьезной причины ты не могла бы так сильно изменить свое мнение. Во время нашего последнего разговора ты была уверена, что я имею право заставить его увидеться со мной.

К некоторому ее удивлению, Индиана не стала избегать ответа.

– Да, тогда я действительно так считала. Но теперь знаю, что тебе от этого будет только хуже.

– Они настолько крепко настроили его против меня? Не важно! Я знаю его – я могу его вернуть.

– В том-то и беда… – Индиана окинула ее взглядом, полным прохладного сочувствия. – Дело не в том, что кто-то настроил его против тебя. Все гораздо хуже…

– Что может быть хуже?

– Если скажу, ты меня возненавидишь.

– Тогда заставь его самого мне рассказать!

– Не могу. Я пробовала. Дело в том, что виновата ты… Один твой проступок. Он кое-что узнал о тебе…

Силясь подавить вспышку ярости, Ундина стиснула обеими руками подлокотники кресла.

– Обо мне? Какая ужасная ложь! Да я никогда даже не смотрела на другого!..

– Дело не в этом. – Индиана печально покачала головой, как будто жалея Ундину за моральную ограниченность, о которой та даже не подозревала. – Дело в том, как ты вела себя по отношению к мужу.

– Я… Ральф? Он упрекает меня за это? Питер Ван Деген меня упрекает?

– Ну, за одну конкретную вещь. Он сказал, что в тот самый день, когда ты уехала с ним в прошлом году, ты получила телеграмму из Нью-Йорка с просьбой срочно вернуться к мистеру Марвеллу, который был ужасно болен.

– Откуда он об этом узнал? – вырвалось у Ундины прежде, чем она успела себя остановить.

– Значит, это правда? – воскликнула Индиана. – Ох, Ундина…

Та сидела, застывшая, лишившись дара речи. Ярость сменилась ледяным ужасом.

Миссис Ролливер укоризненно посмотрела на нее с видом обманутой благодетельницы.

– Я не поверила его словам. Никогда бы так о тебе не подумала. Да еще до того, как ты подала на развод!

Ундина даже не пыталась отрицать обвинения или защищаться. На мгновение она погрузилась в поиски неуловимой зацепки – объяснения этому новому, чудовищному издевательству судьбы. А потом вдруг, поджав губы, поднялась на ноги.

– Наверное, это Марвеллы ему рассказали – чудовища! – Какое облегчение произнести эти слова вслух.

– Он узнал от сестры твоего мужа – как, говоришь, ее зовут? Поскольку ты не ответила на телеграмму, она телеграфировала мистеру Ван Дегену с просьбой разыскать тебя и передать, чтобы ты срочно возвращалась.

Ундина уставилась на нее.

– Он мне ни слова не сказал!

– Да.

– Разве это не доказывает, что все обвинения ложны?

Индиана покачала головой.

– Он ничего тебе не сказал, потому что был с тобой, когда ты получила первую телеграмму. Ты сказала, что невестка просто убеждает тебя вернуться домой, как обычно, а когда он спросил, говорится ли в телеграмме о чем-то еще, ты сказала «нет».

Внимательно слушая ее, Ундина тут же ухватилась за возможность.

– Значит, он с самого начала все знал и признает это? И в то время ему было совершенно все равно? – Она с победоносным видом повернулась к подруге. – Это он, случайно, не объяснил?

– Объяснил. – Терпеливый тон Индианы стал почти торжественным. – Сказал, что до него дошло постепенно. Как-то раз, когда ему нездоровилось, он вдруг подумал: «А со мной, если я окажусь на смертном одре, она поступит так же?» И после этого он к тебе охладел. – Индиана опустила пурпурные веки. – У мужчин тоже есть чувства – даже когда их захватывает страсть. – Помолчав, она прибавила: – Не скажу, что виню его, Ундина. Понимаешь, ты была для него идеалом.