Весна в Нью-Йорке сменила больше погодных крайностей, чем обычно, и наконец подошла к порогу знойного июня.

Усталому Ральфу Марвеллу, занятому делом, фантастические капризы погоды казались не более чем дополнением к хаосу его жизни. Как странно после четырех лет брака вновь оказаться в старой коричневой комнате на Вашингтон-сквер. Он никак не думал, что именно сюда доставит его пегас; и как человек, возвратившийся в дом, где прошло его детство, он обнаружил, что все там куда меньше, чем ему казалось. Неужели границы царства Дагонетов действительно сузились, или же пробоина в крепости его собственной жизни раскрыла перед ним более широкий обзор?

Между ним теперешним и прежним, конечно, существовали и другие различия, кроме тех, что воплощал собой ребенок в соседней комнате. По правде говоря, Пол стал главным связующим звеном между Ральфом и его прошлым. К сыну он по-прежнему относился в общем и целом как положено по дагонетовской традиции: хотел привить Полу сдержанность и разборчивость, разделявшие традицию и модный нынче дух безграничных уступок. Но себя он судил иначе. Со времен сделки с Моффатом он чувствовал, будто живет по новым правилам. Он не знал наверняка, что они хуже прежних; впрочем, он уже ни в чем не был уверен. Возможно, его растущее равнодушие – всего лишь реакция на продолжительное нервное напряжение: мать и сестра явно так думали, что выражалось в их молчаливом за ним наблюдении и постоянном пребывании поблизости. Их осторожность напоминала тихие шаги у постели больного. Они не позволяли себе критиковать Ундину, не задавали ему неловких вопросов, не проявляли неуместного сочувствия. Они просто приняли Ральфа, смирившись с его условиями, впустили в ту жизнь, которую он им оставил, и в их молчании не было тех легких укоризненных ноток, которые могут ранить сильнее любых слов.

Некоторое время он получал еженедельные письма от Ундины. Какими бы туманными они ни были, как бы ни разочаровывали его, но все же помогали пережить день; но он ждал их скорее как предлог для ответа, нежели ради их содержания. В беседе Ундина за словом в карман не лезла: Ральфа всегда поражал ее богатый словарный запас и умелое использование выражений за пределами современного лексикона. Она явно почерпнула это не из книг, поскольку никогда их не открывала. Скорее, это были странные отголоски красноречия ее деда-проповедника. Однако в своих кратких, бесцветных письмах она повторяла одни и те же унылые утверждения одними и теми же бедными словами. У нее все хорошо, она «наносит визиты» вместе с Бертой Шэллум, ужинала с мистером и миссис Джим Дрисколл, или Мэй Беринджер, или Дикки Боулзом, погода слишком прекрасна или слишком ужасна; вот и все новости. На последней странице она выражала надежду, что Пол здоров, и просила поцеловать его, но не высказывала никаких пожеланий по поводу ухода за ним и не спрашивала, чем он занимается. Оставалось лишь предположить, что, зная, в каких он хороших руках, она считала подобную озабоченность излишней; именно так Ральф и сказал матери.

– Конечно, она не волнуется за мальчика – с чего бы? Она знает, что он счастлив и всем доволен с тобой и Лорой.

На что миссис Марвелл серьезно ответила:

– Когда будешь писать, непременно передай, что я не стану надевать ему тонкое белье, пока дует восточный ветер.

Что касается благополучия мужа, единственным упоминанием о нем со стороны Ундины служило неизменное выражение надежды, что с ним все в порядке: слова были одни и те же, и Ральф знал, где именно на третьей странице их искать. В постскриптуме она иногда просила рассказать ее матери о новом методе укладки волос или покроя юбки; как правило, это был самый красноречивый фрагмент письма. Он не мог сказать, что эти послания доставляли ему удовольствие; однако если их не было, он скучал по ним так, словно они давали ему все, чего он желал. Иногда, держа в руках голубую или лиловую бумагу, он представлял себе, как сжимает руку жены, как его окутывает ее свежий, юный аромат: сентиментальное разочарование исчезало, поглощенное остротой физических ощущений. При другом настроении ему достаточно было прочесть лишь первую и последнюю строчки письма; тогда пустыня бессмысленных фраз в середине исчезала, оставляя лишь видение их соединившихся имен – мистическую нить, завязанную ею самой. Или же он видел ее перед собой склонившейся над письменным столом, нахмуренной и слегка румяной. На ее волосах играли блики света, она чуть выпятила губу, сочиняя письмо, и этот образ был чудовищно реален, как образы из сна на грани пробуждения. Порой, читая ее письмо, он просто чувствовал, что хотя бы в момент написания она была с ним. Но в одном из последних она написала (в качестве извинения за большую кляксу и бессвязное предложение): «Все тут разговаривают со мной одновременно, и я уже не знаю, что пишу». То письмо он бросил в огонь…

Минуло несколько недель, и письма стали приходить все реже; по прошествии двух месяцев они совсем прекратились. У Ральфа вошло в привычку ждать их в те дни, когда разносили заграничную почту, и после нескольких недель без единого письма он начал придумывать предлоги, чтобы пораньше уйти из конторы и поспешить на Вашингтон-сквер, где в почтовом ящике мог обнаружиться большой темный конверт с на удивление невнятно написанным адресом.

На краткий миг отъезд Ундины дал ему почувствовать себя свободным: на том этапе их отношений любая перемена принесла бы облегчение. Но теперь, когда ее не было, он знал, что она никогда по-настоящему не оставит его. Его чувства к ней изменились, но до сих пор управляли им. Он видел в ней слабость, но чувствовал и силу: силу юности и физическое сияние, которые окутывали его несбывшиеся мечты, как ее аромат окутывал ее письма. Обдумывая четыре года брака, он спрашивал себя, приложил ли он все усилия для того, чтобы пробудить ото сна ее не до конца окрепший дух. Возможно, поначалу он ждал от нее слишком многого, а потом стал слишком равнодушен? В конце концов, она еще так юна; возможно, щедрость его любви сама по себе приостановила ее рост, сделала ее пленницей узкого круга фривольных иллюзий. Но за последние месяцы он стал по-настоящему взрослым мужчиной, и когда она вернется, он сумеет поднять ее на вершины своего опыта.

Так он рассуждал день за днем, пока спешил назад на Вашингтон-сквер; но, открыв дверь, окидывал взглядом прихожую и не видел письма на столе, и его иллюзии чахли на корню. Она не писала. И не думала писать. Они с мальчиком уже не были частью ее жизни. Когда она вернется, все будет как прежде, с той лишь пугающей разницей, что она распробовала новые удовольствия и он ничего не сможет дать ей взамен. Затем очередная доставка почты из-за рубежа возвращала ему надежду, и он спешил домой, выдумывая новый повод ждать письма…

Неделю за неделей его бросало от надежды к отчаянию, и наконец, не выдержав напряжения, он послал ей телеграмму. Пришел ответ: «Очень хорошо с любовью напишу», но обещанного письма он так и не получил…

Ральф продолжал работать, даже прошел через стадию бурной энергии. Но смятенная юность внутри него боролась за жизнь. Неужели это конец? Неужели он весь свой век потратит на бесполезную, унылую рутину? Конечно, прозаический ответ заключался в том, что никакая духовная катастрофа не меняла финансового положения. Он должен и дальше работать ради жены и ребенка. В любом случае теперь он будет работать в основном ради Пола, а значит, должен действовать на своих условиях и в соответствии с семейными принципами «честности». Он больше ни за что не станет заниматься сделками, подобными той, что заключил с Моффатом. Даже сейчас он не был уверен в ее сомнительности, но поскольку он инстинктивно обратился за помощью к мистеру Спрэггу, а не к деду, значит, что-то с ней было не так.

Партнеры, не мешкая, получили прибыль от внезапной вспышки его активности, а работы у него меньше не стало. Мало того, что он был самым молодым сотрудником фирмы и самым новым ее приобретением, но он еще и меньше всех приумножил ее доходы. Работал он больше всех, выходные по мере приближения лета брал все реже, и ему все менее охотно их давали. Партнеры наверняка знали, что у него финансовые трудности и он не может себе позволить уйти в отпуск. Его «заставляли вкалывать», и он это понимал и терпел, потому что иначе рисковал лишиться работы. Но долгие часы однообразной рутины сказывались на его активном теле и недисциплинированных нервах. Слишком поздно начал он подвергать себя умерщвлению духа и плоти, свойственному жизни обыкновенного работника; и после долгих тоскливых дней в конторе вечера за игрой в вист у деда не стимулировали его так, как ему требовалось.

Почти все уехали из города, но мисс Рэй иногда приходила на ужин, и Ральф, сидя под портретами членов семьи напротив иссушенной Гарриет, уже поблекшей и ставшей похожей на одну из своих двоюродных прабабок, апатично слушал такие же разговоры, какие могли вести люди с тех портретов за этим же столом в те времена, когда нью-йоркская аристократия была сосредоточена в Бэттери и Боулинг-Грин. Видеться с мистером Дагонетом и слушать его всегда было приятно, но едкие замечания деда утратили остроту и стали невразумительными: к настоящей жизни они имели столь же малое отношение, как юмор комедий времен Реставрации. Что касается миссис Марвелл и мисс Рэй, они казались молодому человеку далекими, словно призраки: для них не существовало почти ничего из того, что он считал важным, а их предрассудки напоминали предупреждения нарушителям границ, давным-давно переставшим ступать на запретную территорию.

Иногда он обедал у себя в клубе и ходил в театр с кем-нибудь из своих ровесников, но после покидал их, смутно злясь на себя за нежелание продолжать веселиться. Время от времени ему хотелось подтвердить свою свободу любым обыденным способом: самый вульгарный из них показался бы самым желанным. Но в конце концов он всегда шел домой один и на цыпочках пробирался наверх, чтобы не разбудить сына…

По субботам, когда весь деловой мир спешил за город играть в теннис или гольф, он оставался в городе и отвозил Пола к Спрэггам. С тех пор как уехала жена, он несколько раз пытался сблизить своих родных с родителями Ундины. Желая пойти ему навстречу, дамы с Вашингтон-сквер предпринимали различные попытки подружиться с миссис Спрэгг. Но в ответ получали немое сопротивление, и Ральф начал подозревать, что упреки Ундины в отношении его семьи прочно укоренились в беспокойном сознании ее матери, посему он оставил попытки склеить то, что было так ловко разбито.

Если его и огорчала неудача, то лишь потому, что он жалел Спрэггов. Вскоре после свадьбы Ундины они покинули свои разноцветные апартаменты в «Стенториане» и с тех пор странствовали по самым разным отелям города. Ундина, быстро поняв, что ошибалась, считая жизнь в отеле модной, попыталась убедить их снять дом, однако они, хоть и не стали упрекать дочь в непостоянстве, ее совету все же не вняли. Миссис Спрэгг как будто пугала мысль «вернуться к домашнему хозяйству», и Ральф подозревал, что переезд из одного отеля в другой вносит в ее жизнь хоть какое-то разнообразие. Что же до мистера Спрэгга, то невозможно было представить человека, менее привязанного к домашней обстановке; смену места жительства он, судя по всему, замечал исключительно по тому, на сколько кварталов дальше или ближе к центру ему приходилось подниматься из подземки или спускаться с надземной станции.

Ни муж, ни жена не жаловались Ральфу на частые переезды и не называли никакой причины, кроме невнятного объяснения, что они «могут найти жилье получше», но Ральф заметил, что роскоши в их жизни становится все меньше, тогда как Ундина требует все больше денег. Несколько месяцев назад они перебрались в «Малибран», высокое, узкое строение, напоминавшее зерновой элеватор, разделенный на ячейки, где линолеум и линкруст на стенах имитировали лепнину и мрамор «Стенториана», а изможденные деловые люди с семьями поглощали водянистую похлебку, которую разносили «цветные» слуги в сером полумраке подвальной столовой.

У миссис Спрэгг не было гостиной, и Пола с отцом приходилось принимать в одной из длинных общественных комнат в толпе дам, занятых перепиской за шаткими письменными столами, и вяло переговаривавшихся гостей отеля и их визитеров.

Спрэгги очень гордились внуком, и Ральф понимал, что они предпочли бы видеть, как Пол весело перебегает от одной компании к другой, вызывая всеобщее восхищение своими блестящими кудряшками и ангельской улыбкой. Однако Пол предпочитал стоять между дедушкиных коленей и играть с масонским кулоном мистера Спрэгга или болтать ногами, сидя на подлокотнике кресла миссис Спрэгг, что казалось бабке и деду признаком слабого здоровья или слишком сурового воспитания, и миссис Спрэгг дотошно расспрашивала его, что он кушал и не думает ли он, что папуля с ним чересчур строг. Еще сильнее Ральфа смущали «сюрпризы» в виде арахисовой конфетки или пирожного с шоколадным кремом, которые Полу предлагалось отыскать у бабушки в кармане и которые Ральфу по пути домой приходилось изымать, чтобы не слишком очевидно нарушать правила питания на Вашингтон-сквер.

Иногда Ральф заставал в кресле напротив миссис Спрэгг веселую, розовощекую миссис Хини, пересказывавшую новости, почерпнутые из очередных газетных вырезок. За время болезни Ундины прошлой зимой Пол привык к миссис Хини и научился ожидать от ее сумочки столь же многого, как от бабушкиных карманов. В результате за полными излишеств субботами в «Малибране», как правило, следовали медленные, умеренные воскресенья на Вашингтон-сквер. Миссис Хини, ничего не знавшая о том, к чему приводили ее обильные дары, взяла за правило регулярно являться по субботам, и пока она болтала с бабушкой, мальчик в поисках сладостей на дне ее сумки с всеобщего одобрения разбрасывал по грязному ковру общей гостиной баночки с кремом для лица и газетные вырезки.

– Честное слово, он все время торопится, прямо как его мамочка! – однажды воскликнула миссис Хини своим роскошным, раскатистым голосом; наклонившись, она подняла отброшенную Полом в сторону длинную газетную вырезку и, пока разглаживала ее, добавила: – Думаю, будь он чуток постарше, это пришлось бы ему больше по вкусу, чем конфеты. Именно это я недавно пыталась найти для вас, миссис Спрэгг. – Держа листок на расстоянии вытянутой руки и модулируя голос пропорционально расстоянию между вырезкой и своими глазами, она начала читать: – «Поскольку темп задают два таких спринтера, как Пит Ван Деген и Дикки Боулз, неудивительно, что этой весной высший свет Нью-Йорка в Париже оживлен больше обычного. Вне всякого сомнения, сезон выдался напряженный, и на первые позиции определенно вышла миссис Ральф Марвелл, которую каждые день и ночь видят в самых роскошных ресторанах и откровенных театрах в компании такого количества преданных обожателей, что прекрасные соперницы по обе стороны океана не могут удержаться от язвительных замечаний. Причем наряды миссис Марвелл почти так же хороши, как и она сама, – разве можно ожидать, что другие женщины потерпят подобную монополию?»

Чтобы избежать давящей атмосферы этих визитов, Ральф пару раз попробовал оставить Пола с бабушкой и дедушкой и зайти за ним вечером; но однажды, вернувшись в «Малибран», он увидел маленькое смущенное существо в кричащей шотландской клетке и зеленой бархатной шапочке с серебряным чертополохом на голове. Поняв, на какие «сюрпризы» способна бабушка, получившая возможность пройтись с Полом по магазинам, Ральф больше не оставлял сына одного и в дальнейшем проводил субботы вместе с ним в душном сумраке «Малибрана». Со Спрэггами почти невозможно было разговаривать. С тестем Ральф мог поговорить о делах в конторе, но в гостиной отеля мистер Спрэгг вечно пребывал в задумчивом молчании, нарушая его лишь изредка замечаниями вроде: «Ну-ну», обращенными к внуку. Что до миссис Спрэгг, Ральф вообще не помнил, чтобы когда-либо разговаривал с ней, кроме того далекого дня, когда впервые явился в «Стенториан», где в отсутствие Ундины его принимала ее изумленная мать. Тогда миссис Спрэгг была так удивлена встречей, что сделалась весьма красноречива; но когда Ральф стал членом семьи, не перестав при этом казаться незнакомцем, это как будто бы навсегда избавило ее от необходимости утруждать себя поиском общих тем.

Она неизменно задавала лишь один вопрос: «Вы что-нибудь слышали об Унди?» Ответить на него было легко, пока от жены приходили редкие письма; но наступила суббота, когда в висках у него застучала кровь, ведь уже четвертую неделю подряд ему приходилось под пристальным взглядом миссис Хини выдавливать из себя:

– Нет, и в этот раз тоже… Может, я потерял письмо…

В этот момент мистер Спрэгг, молча смотревший в потолок, перебил жену и спросил про недвижимость в Бронксе. Ральф заметил, что после этого миссис Спрэгг перестала задавать вопрос, и понял, что тесть, догадавшись о его смущении, постарался избавить Ральфа от неприятных разговоров.

До сих пор Ральфу не приходило в голову задумываться о том, не скрывается ли под щедрой ленивой маской иронии мистера Спрэгга какая-никакая деликатность чувств. Этот инцидент сблизил мужчин. Миссис Спрэгг, конечно, была напрочь лишена деликатности, но в ее простоте не было злобы, и Ральфу нравилось, как смиренно она принимает ухудшение своего положения. Иногда, сидя с этой одинокой, примитивной парой стариков, он задумывался, откуда взялись ненасытные амбиции Ундины: все, что казалось ей важным и значимым, так же далеко отстояло от восприятия жизни ее родителями, как ее нетерпеливая алчность – от их пассивного стоицизма.

Как-то жарким днем в конце июня Ральф вдруг задумался о том, в городе ли еще Клэр Ван Деген. Дней десять назад она ужинала на Вашингтон-сквер, и он помнил, как она сказала, что отправила детей на Лонг-Айленд, но сама собиралась оставаться в городе, пока жара не станет непереносимой. Она ненавидела большой претенциозный дом на Лонг-Айленде, устала ездить весной в Лондон и Париж, где на каждом шагу встречались лица, набившие оскомину зимой, и заявила, что Нью-Йорк ранним летом – единственное место, где можно отдохнуть от ньюйоркцев… Она так забавно представила дело – и вполне в ее было духе идти против привычек своего круга; но ее жизнь подчинялась порыву, и никто не знал, долго ли у нее продержится то или иное настроение.

Ральф сидел в конторе. С улицы горячими волнами накатывали шум и слепящий свет бесконечного дня, и его вдруг посетило видение ее сумеречной гостиной. Весь день оно манило, как мираж источника манит изнуренного жаждой скитальца. Он буквально жаждал ее общества, звука ее голоса, простора и роскошной тишины вокруг нее.

Возможно, этот образ не отпускал его оттого, что в этот день затылок его буравила непрекращающаяся боль, будто спиралью с каждым поворотом вонзавшаяся все глубже, а цифры балансового отчета скакали туда-сюда перед глазами, словно черти. Уже давно он не желал ничего так сильно, как сейчас хотел быть с Клэр, слышать ее голос; как только он выжал из себя дневную норму работы, тут же позвонил в особняк Ван Дегенов и узнал, что она еще в городе.

Приспущенные навесы над окнами ее личной гостиной отбрасывали мерцающую тень на старые шкафчики, трюмо и бледные цветы в расставленных по комнате бронзовых и фарфоровых вазах. Вкусы Клэр были не менее капризны, чем ее настроения, и эта комната не сочеталась со всем остальным домом. Имелась там еще одна гостиная, которую она теперь называла творением Питера, хотя Ральф знал, что и она приложила руку к ее созданию. Это была помпезно украшенная комната, где над золоченой мебелью, почти не использовавшейся, возвышался ее портрет кисти Поппла. Неудивительно, что сегодня она велела провести Ральфа другим путем и, не став подвергать его пребыванию в той броской гостиной, ловко приспособила собственный образ к более строгому фону. Она сидела у окна в простом, легком платье и читала. Когда он вошел, она лишь положила палец между страниц и взглянула на него.

То, как она приняла Ральфа, навело его на мысль, что резкость и неугомонность так же противны ее истинной сути, как позолоченная гостиная. Это тихое создание и есть настоящая Клэр, та самая Клэр, которая когда-то едва не досталась ему и, казалось, хотела, чтобы он знал: она никогда полностью не принадлежала никому другому.

– Почему ты не дала мне знать, что еще не уехала из города? – спросил он, присев на угловой диван возле ее стула.

Ее мрачная улыбка стала шире.

– Надеялась, что ты придешь и сам убедишься.

– С тобой не угадаешь…

Он осматривал комнату, рассеянно наслаждаясь бледными тенями и пятнами насыщенного темного цвета. Старая лакированная ширма за спиной у Клэр напоминала матовый черный пруд, на поверхности которого плавали золотые листья; другой предмет – маленький столик у ее локтя – своим коричневым блеском и грушевидными изгибами походил на антикварную скрипку.

– Мне здесь нравится, – сказал Ральф.

Она не стала спрашивать: «Тогда почему ты никогда не заходишь?» Просто молча отвернулась и задернула штору, прогоняя солнечный свет, который начал косо проникать под навес.

Ее молчание и этот последний заботливый жест напомнили ему о тех летних днях, которые они провели вместе в далекой юности, гуляя по жарким лесам и полям, даже не думая разговаривать, если им нечего было сказать. На мгновение его измученное воображение допустило мысль: каково было бы каждый день возвращаться в эту сладкую тишину, но разум был слишком заполнен докучливыми фактами, чтобы долго предаваться видениям. Мысль ушла, и он лишь чувствовал, какой это отдых для души – быть рядом с ней…

– Я рад, что ты осталась в городе. Позволь посетить тебя еще раз, – сказал он.

– Полагаю, ты не всегда можешь выкроить время, – ответила она и стала слушать его рассказ о скучных буднях, глядя на него серьезным, умным взглядом.

Она не сводила с него глаз, и он почувствовал блаженное облегчение, начав говорить о себе, как не осмеливался ни с кем говорить с момента женитьбы. Он бы ни за что не признал своего разочарования, осознания своей беспомощности; Ундина и обитатели Вашингтон-сквер сочли бы любой намек на неудачи критикой поведения его супруги. Только при Клэр Ван Деген мог он выразить свое нынешнее отчаяние и ненависть к бесконечной работе, и впредь ожидавшей его.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, как убивает чуждый духу труд, как он уничтожает возможность заниматься тем, для чего человек предназначен, даже если у него есть время и на то и на другое. Но я должен заботиться о Поле и не смею бросить работу… наоборот, смертельно боюсь, что она бросит меня…

Постепенно он перешел к подробному перечислению всех своих мелких треволнений. Причиной последнего из них были Липскомы, которые, прожив два месяца в доме на Вест-Энд-авеню, снялись с места, не заплатив.

Клэр презрительно рассмеялась.

– Да… Слышала, он прогорел и потерял работу на бирже, а жена в ответ подала на развод.

Кузина, как и весь клан, считала развод вульгарным и ненужным способом выставлять личные проблемы на всеобщее обозрение. Ральф вспомнил семейный пир на Вашингтон-сквер в честь его помолвки, случайное замечание деда по поводу миссис Липском и ответ Ундины на высокой ноте: «Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется. Он ее разочаровал».

Ральф до сих пор помнил, с каким ужасом мать шепотом упрекнула его за смех. А ведь он рассмеялся – речь Ундины показалась ему дерзкой и естественной! Теперь он чувствовал, с какой иронией вернулись к нему ее слова. Господу известно, он разочаровал ее; разве могли ее собственные чувства или наследственные предрассудки помешать ей поступить так же, как Мэйбл Липском? Интересно, не думала ли о том же его кузина…

Они взялись обсуждать другие вещи: книги, картины, пьесы; и постепенно закрытые двери отворились, впустив свет в пыльные, запертые комнаты. Клэр не отличалась глубоким, острым интеллектом; в прошлом ее поспешная горячность и непостоянство пристрастий не раз вызывали у Ральфа улыбку. Но у них была общая библиотека аллюзий, и она обладала великим даром схватывать на лету. Его мысли так часто разбивались о глухую стену непонимания, что ее сочувствие показалось очень проницательным.

Она начала с вопроса о его творчестве, но эта тема претила ему, и он перевел разговор на новую книгу, которой заинтересовался. Она знала достаточно, чтобы то тут, то там вставлять верное замечание, и от этого они перешли к родственным темам. В тепле ее внимания впавшие в спячку идеи пробудились, и он с удовольствием наблюдал, как она наклонилась вперед, сложив на коленях тонкие смуглые руки, и на лице ее отражались все его чувства.

В какой-то момент два потока эмоций слились в один, и Ральф в смятении почувствовал себя молодым. Она была так добра, и ему хотелось сидеть здесь бесконечно, и неважно, что она говорила и как он отвечал, лишь бы она разрешила ему смотреть на нее и держать ее за тонкую смуглую руку. И тут штопор, что ввинчивался ему в голову, ударил еще сильнее, и Клэр будто скрылась от него, укутанная туманом боли. Минуту спустя туман рассеялся, но странно отдалил их друг от друга, отдалил его от прохладной комнаты, полной запахов и теней, и всех предметов, которые мгновение назад он ощущал так четко. Он будто заглядывал в комнату через залитое дождем окно, которое преградило бы ему путь, протяни он к ней руку…

Это впечатление тоже прошло, осталась только страшная усталость. Как мало все это значило. Он вспомнил незаконченную работу на столе, и на секунду ему почудилось, будто она здесь, перед ним…

Клэр воскликнула:

– Как, ты уже уходишь? – и только теперь он заметил, что поднялся с дивана и стоит перед ней…

Ему показалось, в ее карих глазах застыла мольба, но он едва различал Клэр, словно в сумерках, и не мог знать наверняка, чего она хочет, а в следующее мгновение обнаружил, что пожимает ей руку и слышит от нее какие-то добрые, но холодные слова о том, как приятно было с ним увидеться…

Дома на лестнице притаился в засаде малыш Пол, цветущий и пышущий энергией после ужина, ожидавший вечерней игры с отцом. Обычно Ральф наклонялся, позволяя мальчику взобраться по вытянутым рукам на плечо, но сегодня, когда он так сделал, объятия Пола сдавили его тисками, а радостный возглас ребенка ударил по ушам, будто взрывной визг парового свистка. Странное расстояние между ним и всем остальным миром снова исчезло: все вокруг бурлило, ярко сияло, сжимало его. Он попытался отвернуться от горячих поцелуев сына и тут заметил на столике среди шляп и тростей лиловый конверт.

Он тотчас передал Пола няне, выдавил из себя, что устал, и помчался в кабинет. Боль в голове стихла, но руки дрожали, пока он вскрывал конверт. Внутри обнаружилось второе письмо с французской маркой, адресованное ему. Напоминало деловое послание и, очевидно, было отправлено в отель Ундины в Париже, а затем переадресовано ею ему. «Очередной счет!» – угрюмо подумал он, отбросив его, и начал искать в большом конверте ее письмо. Письма не нашлось; переборов первый острый приступ разочарования, он подобрал приложение и вскрыл его.

На бумаге стояла печать «Конфиденциально» и парижский адрес частной сыскной конторы, занимавшейся в условиях заверенной строгой конфиденциальности расследованиями «деликатных» ситуаций, поиском сомнительной родни и предоставлением надежных доказательств адюльтера на самых разумных условиях.

Долгое время Ральф просто сидел и смотрел на документ; затем расхохотался, швырнул его в корзину для мусора и со стоном уронил голову на край письменного стола.