Проснувшись, Ральф первым делом вспомнил, что плакал.

С чего вдруг ему взбрела в голову такая глупость? Он очень надеялся, что никто этого не видел. Наверное, разволновался по поводу незаконченной работы в конторе. Кстати, где она? Ну как же – конечно же, там, где он оставил ее вчера! Какой нелепый повод для волнения – но он никак не мог от него отделаться…

Он сказал себе, что должен немедленно встать и отправиться в контору. Немедленно, как только сможет открыть глаза. На них будто лежал неподъемный груз; он попробовал поднять одно веко, потом другое – тщетно. От усилия его пробила дрожь, и снова захотелось плакать. Чепуха! Он должен встать с постели.

Ральф вытянул руки, пытаясь ухватиться за какую-нибудь опору, но все ускользало от него, будто он пытался поймать яркие короткие волны. И вдруг пальцы сжались вокруг чего-то твердого и теплого – руки… Руки, пожавшей его руку в ответ! Невыразимое облегчение! Он лежал неподвижно, а рука держала его, и мысленно он уже встал и принялся одеваться. Границы между мыслью и действием были так размыты, что он действительно почувствовал, будто странным образом передвигается по комнате, точно бесплотный дух. Так бывает во сне. Потом он почувствовал укрывшее его одеяло и подушку под головой.

– Я должен встать, – сказал он и потянул за руку.

Рука вновь надавила на него, погружая в глубокое, темное озеро сна. Он долго лежал в безмолвной черноте далеко от света и звука; постепенно он всплыл на поверхность, словно труп, но никогда еще не чувствовал себя настолько живым. Тело разрывали острые вспышки боли, руки с острыми ногтями впивались в него, подобно зубам. Вокруг него обматывали ремни, его связывали, привязывали к нему грузы, пытались пустить его ко дну, но он по-прежнему всплывал, всплывал, танцевал на огненных волнах боли, и с колючих небес на него изливался режущий, как бритва, свет.

Чудесные минуты отдыха и печального плавания по мелодичным морям чередовались с мучениями. Он стал листочком на ветру, гонимым течением перышком, соломинкой в волнах прибоя, брызгами, поднимавшимися к солнцу, когда волна обрушивалась в голубой залив…

Он проснулся на каменистом пляже, все так же связанный по рукам и ногам врезавшимися в кожу ремнями, но неистовое небо было скрыто – скрыто его собственными отяжелевшими веками. Он испытал экстаз отступающей боли и набрался смелости открыть глаза и осмотреться…

Пляжем оказалась его постель; на знакомые предметы падал тусклый свет, а в тенистом пространстве между кроватью и окном кто-то ходил. Он хотел пить, и кто-то дал ему воды. Подушка горела, и кто-то перевернул ее прохладной стороной вверх. Теперь разум его достаточно прояснился, давая понять, что он болен. Он хотел поговорить об этом, но язык висел во рту, как язык колокола. Придется ждать, когда позвонят…

К нему возвращались жизнь и чувство времени, а мысли вяло шевелились, полные невнятных страхов. Он медленно расчистил себе путь сквозь них, приспособился к странному состоянию и выяснил, что находится в своей комнате в доме деда, люди в белых чепцах, что сменяли друг друга у его постели, – это его мать и сестра, и через несколько дней – если он будет пить говяжий бульон и не станет волноваться – Пол вернется с Лонг-Айленда, куда его от жары увезла Клэр Ван Деген.

Никто не упоминал при нем Ундину, и сам он о ней не заговаривал. Но однажды, когда он лежал в постели в летних сумерках, ему привиделось, как давным-давно – наверное, в начале болезни – он в отчаянии звал ее, и кто-то сказал: «Она в пути: прибудет на следующей неделе».

Неужели следующая неделя еще не наступила? Наверное, болезнь совсем лишила его чувства времени, и он лежал тихо, словно в засаде, наблюдая, как перед глазами у него возникали и соединялись один за другим разрозненные воспоминания. Если смотреть достаточно долго, он, несомненно, узнает нужный фрагмент мозаики, который встанет на место того дня, когда он спрашивал об Ундине. И наконец в сумерках появилось лицо: веснушчатое лицо под накрахмаленным чепцом, благожелательно склонившееся над ним. Он давно не видел этого лица, но вдруг оно явилось ему и заняло свое место в общей картине…

У постели сидела Лора Фэйрфорд с книгой на коленях. Услышав его голос, она подняла голову.

– Как звали ту, первую, сестру?

– Первую?..

– Которая ушла.

– О, ты имеешь в виду мисс Хикс?..

– Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла?

– Должно быть, недели три. У нее был другой пациент.

Он тщательно обдумал услышанное, затем вновь заговорил:

– Позови Ундину.

Лора не ответила, и он раздраженно повторил:

– Почему ты ее не зовешь? Я хочу с ней поговорить.

Миссис Фэйрфорд отложила книгу и подошла ближе.

– Ее сейчас здесь нет.

Это он тоже с трудом обдумал.

– Она вышла, ее нет дома?..

– Я имела в виду, она еще не приехала.

Услышав это, Ральф вдруг ощутил силу и твердость духа и тела. Все внутри прояснилось, словно полуденный свет.

«Но ты говорила, что посылала за ней до ухода мисс Хикс и она будет здесь на следующей неделе. А мисс Хикс, как ты говоришь, ушла три недели назад».

Вот что он уяснил для себя и намеревался сказать сестре, но в горле будто что-то захлопнулось, и он молча закрыл глаза.

Он молчал, даже когда к нему заглянул мистер Спрэгг. Они обсудили его болезнь, жаркую погоду, слухи о том, что Хармону Б. Дрисколлу угрожает новый судебный процесс; затем мистер Спрэгг поднялся со стула и сказал:

– Полагаю, вы зайдете в контору, прежде чем покинуть город.

– О да, как только встану на ноги, – ответил Ральф.

Они поняли друг друга.

Клэр уговаривала его приехать на Лонг-Айленд и продолжить лечение там, но он предпочитал оставаться на Вашингтон-сквер, пока не наберется сил для поездки в Адирондак, куда Лора уже увезла Пола. Он не хотел никого видеть, кроме деда и матери, пока не доберется до офиса мистера Спрэгга. Наконец в один душный день в середине августа, когда небо заволокла желтая дымка зноя, он вошел в высокое здание, где располагалась контора. На мозаичном полу лежала пыль, а в воздухе висел затхлый запах гнилых фруктов, соли и пара, исходившего от асфальта. В лифте кто-то хлопнул Ральфа по спине, и, обернувшись, он увидел подле себя гладкое, красное лицо Элмера Моффата под новой соломенной шляпой.

Моффат громко выразил радость от встречи.

– Я не видел вас уже несколько месяцев. Вы все там же? Я тоже, – добавил он, получив утвердительный ответ. – Надеюсь, еще как-нибудь свидимся. Не забывайте, теперь моя очередь: буду рад помочь, чем смогу. До встречи.

Слабым костям Ральфа стало больно от его рукопожатия.

– Как поживает миссис Марвелл? – крикнул Моффат, обернувшись на лестничной клетке.

– Очень хорошо, благодарю, – ответил Ральф.

Мистер Спрэгг сидел один в сумрачном внутреннем кабинете. Над головой у него висела засиженная мухами гравюра с изображением Дэниела Уэбстера, а под ногами стояла забитая мусором корзина для бумаг. Он казался бледным до желтизны и таким же иссушенным, как сам день.

Ральф присел напротив. На мгновение у него пересохло в горле, как в тот раз, когда он пытался расспросить сестру.

– Где Ундина? – наконец выдавил он.

Мистер Спрэгг бросил взгляд на календарь, висевший на шляпном крючке у двери. Затем выпустил из рук масонский символ, достал часы и задумчиво сверился с ними.

– Если поезд не задерживается, то сейчас она, наверное, где-то между Чикаго и Омахой.

Ральф уставился на него. Может, ему жара в голову ударила?

– Не понимаю.

– «Двадцатый век», как правило, считается самым удобным маршрутом в Дакоту, – пояснил мистер Спрэгг. Правда, он произнес это слово как «машрут».

– Хотите сказать, Ундина в Соединенных Штатах?

Мистер Спрэгг выпятил нижнюю губу в поисках призрачной зубочистки.

– Дайте-ка подумать… Дакота ведь уже пару лет как в составе Штатов?

– О господи! – воскликнул Ральф и, с силой оттолкнув стул, принялся мерить шагами тесное помещение.

Когда он обернулся, мистер Спрэгг встал и подошел ближе. Он перестал искать зубочистку, и его поджатые губы, превратившись в тонкую линию, почти скрылись в бороде. Он стоял перед Ральфом, рассеянно позвякивая мелочью в карманах брюк.

Ральф ощутил те же ясность и твердость, что снизошли на него, когда он услышал ответ сестры.

– Хотите сказать, она ушла? Бросила меня? Ради другого мужчины?

Мистер Спрэгг замер с величественным, несмотря на сгорбленную спину, видом.

– Моя дочь не из таких. Насколько я понял, Ундина считает, что обе стороны по-своему виноваты. По ее мнению, брак заключили слишком поспешно. Кажется, в таких случаях обычный предлог – уход супруга.

Ральф смотрел по сторонам, почти не слушая. Он не обижался на тон тестя, смутно догадываясь, что мистер Спрэгг страдает не меньше, чем он. Но он ничего не понимал, кроме чудовищного факта, перед которым его вдруг поставили. От него ушла жена, причем сделала это, когда он лежал в беспамятстве: она использовала его болезнь, чтобы не ставить его в известность относительно своих планов. Он вдруг понял всю нелепость ситуации и расхохотался.

– Хотите сказать, Ундина подала на развод?

– Думаю, таков ее план, – признал мистер Спрэгг.

– Потому что я ушел от нее? – продолжал Ральф, не в силах перестать смеяться.

Тесть замялся, затем ответил:

– Вы всегда делали для моей дочери все, что могли. Другого предлога она придумать не могла. Решила, вашу семью это устроит больше всего.

– Как мило с ее стороны подумать об этом!

В ответ мистер Спрэгг только вздохнул.

– Неужели она думает, я не стану это оспаривать? – с неожиданной горячностью вскричал Ральф.

Тесть задумчиво посмотрел на него.

– Думаю, вы понимаете, что если Ундина что-то задумала, переубедить ее нелегко.

– Возможно. Но если она действительно хочет подать на развод, я могу слегка затруднить ей задачу.

– Конечно, – согласился мистер Спрэгг.

Вернувшись к своему вращающемуся креслу, он сел и принялся барабанить по столу пальцами в табачных пятнах.

– Богом клянусь, я так и сделаю! – прогремел Ральф.

Гнев был единственным оставшимся у него чувством. Его обманули, обвели вокруг пальца, выставили на посмешище, но счеты еще не сведены. Обернувшись, он подошел к столу мистера Спрэгга.

– Она, наверное, уехала с Ван Дегеном?

– Моя дочь уехала одна, сэр. Я провожал ее на вокзале. Насколько я понял, она едет к подруге.

С каждой минутой Ральф чувствовал, как его напор разбивается о нерушимую стену фатализма его тестя.

– Неужели она думает, что Ван Деген на ней женится?

– Ундина не обсуждала со мной планы на будущее. – Мгновение спустя мистер Спрэгг прибавил: – А если бы и хотела, я не стал бы обсуждать их с ней.

Ральф с любопытством посмотрел на него, догадываясь, что тесть таким образом намекает, что не одобряет выбор дочери.

– Я буду бороться… я буду бороться! – вновь воскликнул молодой человек. – Можете передать ей, я буду бороться до конца!

Мистер Спрэгг прижал кончик пера к пыльной чернильнице.

– Думаю, вам придется нанять адвоката. Так она об этом узнает.

– Узнает, уж можете не сомневаться!

Ральф вновь расхохотался. Потом, вдруг услышав собственный смех, он замер. Над чем он смеется? О чем говорит? Нужно действовать – прикусить язык и действовать. Бессмысленно выкрикивать пустые угрозы в лицо этому сломленному старику.

Ральфа охватила яростная жажда действия. Свет озарил его разум, мышцы налились силой. Подхватив шляпу, он направился к двери.

Когда он открыл ее, мистер Спрэгг снова встал и медленной, шаркающей походкой подошел ближе. Он положил руку на плечо Ральфу.

– Я бы отдал что угодно – за исключением самой моей девочки, – чтобы с вами этого не произошло, Ральф Марвелл.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Ральф.

Еще мгновение они смотрели друг на друга; затем мистер Спрэгг добавил:

– Но это произошло. Не забывайте. Уже ничего не изменить. Я не раз убеждался, что об этом стоит помнить.