Примерно шесть недель спустя Ундина Марвелл стояла у окна, улыбаясь возвращенному ей Парижу.

Гостиная ее апартаментов, как обычно, ломилась от цветов, мягких подушек и красивых абажуров, создавая обманчивое впечатление стабильности; и за последние несколько недель она действительно почувствовала, что жизнь, которую она ведет теперь, никогда не закончится. Идеальное исполнение всех ее желаний!

Окидывая взглядом многолюдную улицу, на которую свет летнего солнца ложился, словно румянец удовольствия, она ощущала естественное родство с яркой, безмятежной свободой, выражавшееся во всей этой сцене. Два дня ее не было в Париже, и после недолгого отсутствия раскинувшийся перед ней вид казался богаче и насыщеннее. Она наслаждалась всеми материальными деталями: чередой авто, великолепными магазинами, новизной и дерзостью женских туалетов, яркими красками цветочных тележек, аппетитными витринами фруктовых лавок, даже пестрыми птифурами за окнами кондитерских – всем поверхностным блеском и неистребимым разнообразием парижских улиц.

Вид, представший глазам Ундины, олицетворял ее первую пробу настоящей жизни. Каким скудным, каким голодным казалось прошлое в сравнении с изобилием настоящего! Шум, толпа, разнообразие перед глазами символизировали яркость и движение ее жизни. Каждая минута была полна радостного возбуждения. Все казалось увлекательным: долгие часы торга и споров с модистками и ювелирами, беготня по синематографам или продолжительное посещение нового шляпника, полуденная прогулка на авто по тенистому пригороду, где на многолюдной террасе над Сеной можно было быстро проглотить чай, музыку и закат, ураганное возвращение домой через Булонский лес, чтобы переодеться к ужину и вновь отдаться вечерним развлечениям, ужин в «Нуво-Люксе» или «Кафе де Пари», короткая пьеса в Театре Капуцинов или варьете, а затем – потому что ночь «так прекрасна» и жалко было бы тратить ее впустую – быстрый, аж дыхание перехватывает, полет назад в лес, поздний ужин в одном из расцвеченных фонарями ресторанчиков или, при плохой погоде, захватывающая прогулка по местам, где не должны показываться «леди», а значит, можно иногда почувствовать себя их противоположностью – ну не волнительно ли?

Наслаждаясь этим разнообразием, Ундина сравнивала его с бледной монотонностью прошлых лет. Больше всего ее оскорбляло первое лето после свадьбы, европейское лето, которым она не сумела насладиться из-за собственного невежества и извращенных представлений Ральфа об отдыхе. Тогда они были свободны, ребенок не мешал их передвижениям, денежные трудности еще только начинались, жизнь была свежа и блистательна, а ей пришлось потратить время на череду дурно пахнувших итальянских городов. За это она по-прежнему больше всего злилась на мужа; а теперь, когда спустя четыре года мелких домашних неурядиц ей представился новый шанс, он хотел вновь вернуть ее в рабство!

К подобным размышлениям ее склонили два доставленных утром письма. Одно от Ральфа – для начала он напомнил ей, что вот уже несколько недель не получал от нее ни строчки, а затем свойственным ему добродушно-укоризненным тоном указал, что с момента ее отъезда отток кредитных средств постоянно увеличивается. «Я хотел, – писал он, – чтобы ты как следует повеселилась на деньги, которые я заработал прошлой весной, но не думал, что ты так быстро их потратишь. Постарайся вернуться домой, не оставив после себя слишком много счетов. Твоя болезнь и болезнь Пола обошлись нам дороже, чем я думал, а Липском потерпел неудачу на Уолл-стрит и до сих пор не оплатил первый квартал…»

Вечно одно и то же занудство! Разве она виновата, что они с мальчиком болели? Или что Гарри Липскома ожидал неудачный «поворот» на Уолл-стрит? Казалось, Ральф не думал ни о чем, кроме денег: бизнес его явно испортил. А поскольку ему все же удалось добиться успеха на этом поприще, почему бы ему не обратиться вновь к литературе и не попробовать все-таки написать роман? Прошлой зимой Ундину ошеломили суммы, которые, как утверждал приглашенный на ужин редактор известного журнала, мог заработать успешный романист. Она впервые заметила, что литература входит в моду, и тут же решила, что было бы очень интересно и оригинально, если бы они с Ральфом достигли процветания благодаря его таланту. Она уже вообразила себя женой прославленного автора в «художественных» платьях, в гостиной с готическими гобеленами, тускло освещенной свечами в алтарных подсвечниках. Но когда она предложила Ральфу написать роман, тот со смехом ответил, что его мозг продан фирме и, когда он приходит вечером домой, в бензобаке пусто… А теперь он хочет, чтобы она через неделю отправилась домой!

Другое письмо возмутило ее еще больше. В нем Лора Фэйрфорд призывала ее вернуться и позаботиться о Ральфе. Она писала, что он перерабатывает и грустит, а мать с сестрой, пусть и не хотят вмешиваться, все же чувствуют, что должны убедить Ундину вернуться к нему. Последовали неприятные, назойливые подробности. По какому праву Лора Фэйрфорд навязчиво напоминает ей об обязанностях супруги? Вне всякого сомнения, Чарльз Боуэн отправил домой подробный отчет – не забавно ли, что миссис Фэйрфорд критикует поведение невестки на основании сведений, полученных из такого необъективного источника? Ундина отвернулась от окна и упала на заваленный мягкими подушками диван. Ее охватила приятная усталость – следствие поездки в деревню, куда они с миссис Шэллум отправились в компании Раймона де Шелля, чтобы провести ночь в замке старого маркиза. Часом ранее, когда спутники оставили ее на пороге отеля, она почти дала обещание поужинать с ними в Булонском лесу, и теперь, отдыхая на подушках, прогнала тревожные мысли и сосредоточилась на более важном вопросе: что ей надеть.

Яркие недели парижской весны впервые открыли перед ней искусство жизни. От экспертов, научивших ее моделировать изгибы фигуры и смягчать дерзкий, свободный взгляд оттеняющим карандашом, до ловких торговцев всеми возможными удовольствиями – театров и ресторанов, зеленых цветущих пригородов, всего сияющего, непостоянного спектакля дней и ночей, – каждое зрелище, каждый звук, каждое слово сплотились, чтобы очаровать ее чувства и сделать вкус более тонким. И наиболее мощное влияние на нее оказывала растущая дружба с Раймоном де Шеллем.

Шелль, сразу же весьма заинтересовавшийся ею, не просто выказал охоту принять участие в хаотичных перемещениях компании Ундины, но и показал ей другое, еще более блистательное существование, жизнь недоступного «предместья», первые соблазнительные намеки на которую достигли ее совсем недавно. До сих пор она считала, что Париж существует ради чужестранцев, что его коренные обитатели – лишь скрытый фундамент ослепительных отелей и ресторанов, где веселились ее соотечественники. Но недавно она прослышала о других американках, тех, что вышли замуж за французских аристократов и вели за высокими стенами домов на другом берегу Сены, некогда казавшихся ей грязными и унылыми, жизнь, по сравнению с которой ее собственная представлялась такой же блеклой, как в Мили-Хаусе. Ее вывело из себя открытие, что к этой неприступной группе принадлежала мисс Уинчер, когда-то отравившая ей далекое лето в Поташ-Спрингс. Ей было тем более неприятно узнать старую соперницу в маркизе де Трезак, так часто появлявшейся на страницах светской хроники Парижа, поскольку опыт последних лет научил Ундину смотреть на Нетти Уинчер как на старомодную девицу, на которую в Нью-Йорке никто бы не обратил внимания.

Все приобретенные ценности вновь подверглись пересмотру, и оказалось, что мисс Уинчер владела ключом к успеху, который пока не попал в руки Ундины. Осознание, что другие равнодушны к тому, что она считает важным, удешевляло все ее нынешние удовольствия. Ее желания с новой силой обратились в другую сторону. Сейчас она хотела задержаться в Париже, продолжить флиртовать с Шеллем и таким образом отстраниться от соотечественников и войти в закрытые для них двери. Привлекал ее и сам Шелль: она считала его «милым», как когда-то Ральфа. Разборчивость и утонченность сочетались в нем с очаровательной иностранной живостью. Однако ценнее всего была его способность вызывать ревность Ван Дегена. Ундина достаточно хорошо знала французские обычаи и понимала, что увлечение Шелля вряд ли как-то повлияет на ее будущее, но Питер беспокоил ее своей излишней самоуверенностью. Она ценила внимание других мужчин как способ подстегнуть его страсть.

Ундина хотела заставить Ван Дегена четко выразить свои намерения. Случай Индианы Фраск, чье блестящее замужество недавно задокументировали во всех подробностях газеты двух континентов, произвел на него меньшее впечатление, чем она надеялась. Он воспринимал это как комичный эпизод, не имеющий к ним особенного отношения. Однажды, когда Ундина назвала дорогостоящую битву Ролливера за свободу проявлением самой несгибаемой любви, Питер небрежно ответил:

– О, кажется, его первая жена была прачкой.

Но кругом постоянно сходились и расходились пары, причем делали это с такой скоростью и легкостью, что Ундина решила выждать. Главное – заставить Ван Дегена достаточно сильно желать ее и не бросать игру до тех пор, пока он не захочет ее с должной силой. Но именно это ей и придется сделать, если она сейчас покинет Париж. Она уже поняла, что поступила правильно, приехав за границу: внимание, которое она привлекла к себе в Париже, вновь пробудило интерес Ван Дегена, и ее влияние на него сейчас было сильнее, чем когда они расстались в Америке. Но следующий шаг необходимо предпринять хладнокровно и осмотрительно; нельзя допустить провала, который она потерпит, если уедет на той стадии, когда он более уверен в ней, чем она в нем. Она внимательно обдумывала все эти вопросы, когда дверь у нее за спиной отворилась и вошел он.

Ундина вскинула голову и нахмурилась, и он рассмеялся, будто извиняясь:

– Разве я не постучал? Не смотрите на меня так грозно! Внизу сообщили, что вы вернулись, вот я и примчался не раздумывая.

С их первой встречи пять лет назад он раздался и еще больше побагровел, но черты его лица не стали более зрелыми. Он все еще напоминал жадного мальчишку-хулигана, охочего до примитивных удовольствий и свято верившего, что имеет на них полное право. Тщеславию Ундины еще больше льстило, что от ее тона его командирский вид сменился смиренным, а от смирения перешел к мольбе животного, с которым капризно обращаются.

– Какой глупый час для визита! – воскликнула она, не обратив внимания на его оправдания.

– Что ж, если вы вот так, без предупреждения исчезаете…

– Я велела горничной телефонировать и сообщить вам, что я в отъезде.

– А найти время сделать это самой вы, конечно же, не могли?

– Мы уехали так поспешно; у меня едва было время добраться до вокзала.

– И куда, могу я спросить, вы так поспешно уехали? – продолжал давить на нее Ван Деген.

– О, разве я вам не сказала? Я побывала в замке Шеллей в Бургундии. – Ее лицо просветлело, и она радостно приподнялась на локте. – Такого замечательного старинного дома вы никогда не видели: настоящий замок с башнями, со всех сторон окруженный водой, а еще там забавный подвесной мост. Шелль говорил, что хочет показать мне, как они живут дома, и я все-все увидела: гобелены, которые подарил им Людовик Пятнадцатый, семейные портреты, часовню, где служит мессу их домашний священник, а они сидят в уединении на балконе, украшенном коронами. Священник – такой милый старичок. Он сказал, что пойдет на все, лишь бы обратить меня в свою веру. Знаете, по-моему, в римско-католической религии есть свой шарм. Я часто думаю, что была бы счастливее, будь в моей жизни какое-нибудь религиозное влияние.

Ундина тихо вздохнула и отвела взгляд. Она льстила себе, полагая, что научилась брать правильный тон с Ван Дегеном. На этой критической стадии он должен был ощутить на себе собственные методы, понять, что в мире есть женщины, способные существовать без него.

Он все еще угрюмо смотрел на нее.

– Старики тоже там были? Вы не говорили, что знакомы с его матерью.

– А я и не знакома. Их там не было. Но это неважно, ведь Раймон прислал кухарку из «Люкса».

– Господи, – простонал Ван Деген, рухнув на край дивана. – Кухарка, что ли, была вашей компаньонкой?

Ундина засмеялась.

– Говорите, как Ральф! Со мной была Берта.

– Берта!

Ее удивило презрение в его голосе. Она полагала, что присутствие миссис Шэллум исключает какие бы то ни было нарекания.

– Вы поехали туда, не будучи знакомы с его родителями и не получив от них приглашения? Разве вы не знаете, что это здесь означает? Шелль поступил так, чтобы иметь возможность бахвалиться у себя в клубе. Он хочет вас скомпрометировать – вот какую игру он ведет!

– Вы так думаете? – На ее лице мелькнула улыбка. – Мне так чужды все эти условности. Если мужчина мне нравится, я о таких вещах даже не задумываюсь. Хотя, конечно, должна – вы правы. – Она задумчиво посмотрела на Ван Дегена. – В любом случае, он не женат.

Ван Деген снова поднялся и с обвиняющим видом навис над ней, но при последних ее словах его шея и уши покраснели.

– Какая разница?

– Возможно, разница есть, и очень значительная. Интересно, – добавила она, – насколько осторожной мне надо быть с вами.

– Со мной? – Он помрачнел, но затем расхохотался. Он обожал «хитрость» Ундины – такую же, как у него. – О, это совсем другое. Мне вы всегда можете доверять.

– С вашей-то репутацией? Благодарю покорно!

Ван Деген улыбнулся. Она знала, что ему нравятся подобные намеки. Он был доволен, что она считает его общество компрометирующим.

– О, я невинен, как дитя. Вы сделали из меня нового человека.

– Правда? – С минуту она молча разглядывала его. – Интересно, что вы сделали из меня? Кроме женщины, разочарованной во всем, что было у меня до знакомства с вами?

Смена тона взволновала его. Он забыл о ее насмешках, забыл о своем сопернике и сел рядом, чуть не ухватив ее за талию.

– Послушайте, – сказал он, – где мы сегодня ужинаем?

Его близость не доставляла Ундине особенного удовольствия, но ей нравились его свободные манеры, его презрение к словесным прелюдиям. Сдержанность и деликатность Ральфа, постоянное желание, чтобы они с Ундиной были созвучны, всегда вызывали у нее смутную скуку, тогда как в манерах Ван Дегена она чувствовала намек на властное обхождение, с помощью которого ее когда-то подчинил себе Элмер Моффат. Но она отстранилась, высвобождаясь.

– Сегодня? Не могу… У меня другие планы.

– Знаю: у вас планы со мной! В прошлое воскресенье вы обещали поужинать сегодня со мной за городом.

– Разве я могу помнить, что обещала в прошлое воскресенье? К тому же, после того, что вы сказали, я понимаю, что не должна этого делать.

– Что вы имеете в виду? Что я такого сказал?

– Ну, что я неосторожна и люди говорят…

Он встал, гневно рассмеявшись.

– Вы, наверное, ужинаете с Шеллем? В этом все дело?

– Вы и Клэр так допрашиваете?

– Мне нет никакого дела, чем занимается Клэр, и никогда не было.

– Ей это, наверное, в некотором роде очень удобно!

– Рад, что вы так думаете. Так вы ужинаете с ним?

Она медленно повертела на пальце обручальное кольцо.

– Знаете, я замужем не за вами… пока что!

Он рассеянно зашагал по комнате, затем вернулся и в ярости уселся напротив нее.

– Неужели вы не видите, что этот человек делает все возможное, чтобы поставить вас в глупое положение?

Она не сводила с него полного веселья взгляда.

– Вы считаете, это так просто?

Кончики его ушей побагровели.

– Иногда мне кажется, проклятым учителишкам танцев добиться этого проще, чем одному из нас.

Ундина продолжала улыбаться, но вдруг помрачнела.

– Какая разница, что я делаю и чего не делаю, если Ральф велел мне через неделю возвращаться домой?

– Велел возвращаться? – Его лицо переменилось. – Но вы ведь не поедете?

– Зачем так говорить? Какой в этом смысл? – Она разочарованно усмехнулась. – Я жена бедняка, мне недоступно то, что доступно моим друзьям. Ральф хочет моего возвращения не потому, что любит меня, а лишь потому, что не может позволить мне остаться!

Волнение Ван Дегена нарастало.

– Но вы не должны уезжать – это смешно! Почему такая женщина, как вы, должна чем-то жертвовать, когда кучка зануд получает все, чего желает? К тому же вы не можете вот так меня бросить! Ведь на следующей неделе мы все едем в Экс и, может быть, заглянем в Италию…

– Ах, Италия… – с тоской пробормотала она.

Он придвинулся ближе и взял ее за руки.

– Вам бы это понравилось, не так ли? По крайней мере до Венеции, а в августе – в Трувиль. Вы ведь не бывали в Трувиле? Там очень веселое сборище и отличные автопробеги по Нормандии. Только скажите, я сниму там виллу, вместо того чтобы ехать в Ньюпорт. И подготовлю «Колдунью», чтобы вы могли устраивать на ней вечеринки и кататься куда захотите, в Шотландию или Норвегию… – Он навис над ней. – Не ужинайте сегодня с Шеллем! Идемте со мной, и мы все обговорим, а на следующей неделе поедем в Трувиль, выберем виллу.

Сердце Ундины колотилось, но, как ни странно, она ясно чувствовала, что сумеет постоять за себя. Из-за этого ощущения безопасности она позволила Ван Дегену и дальше держать ее за руки. Так, вероятно, чувствовал себя мистер Спрэгг в самый напряженный час движения за чистую воду. Она подалась вперед, чуть согнув руки и держа поклонника на расстоянии.

– Поцелуйте меня на прощание, Питер. Я отплываю в среду, – сказала она.

Она впервые позволила ему поцелуй и, когда его лицо приблизилось к ней и бросило на нее тень, едва не отпрянула. Но ее телесные реакции никогда не были особенно сильны: она всегда смутно удивлялась, почему люди «раздували из этого такое», почему так страстно поддерживали или осуждали подобные проявления чувств. Ее холодный дух будто смотрел со стороны и управлял ее ощущениями, позволяя оценивать силу вызванных ею эмоций.

Она повернулась и посмотрела на часы.

– Вам пора. Я опаздываю на ужин.

– Пора… после такого? – Он сжал ее в объятиях и потребовал: – Поцелуйте меня еще раз.

Удивительно, как хорошо она держала себя в руках – как легко могла выскользнуть из его хватки! Любым влюбленным мужчиной можно управлять, как ребенком…

– Не будьте глупцом, Питер; думаете, я бы стала вас целовать, если бы…

– Если бы что – что – что? – возбужденно повторял он, не слушая ее.

Она поняла: чтобы он прислушался, необходимо увеличить расстояние между ними, поэтому встала и отошла на другой конец комнаты. У камина она повернулась и добавила:

– Если бы мы не прощались.

– Прощаться – сейчас? Зачем так говорить? – Он вскочил с дивана и пошел за ней. – Послушайте, Ундина, ради вас я готов на все; только не говорите об отъезде! Я буду вести себя прилично, только останьтесь. Уговорю Берту Шэллум составить вам компанию летом; сниму дом в Трувиле и заставлю жену приехать. Черт подери, скажите лишь слово, и она приедет! Только будьте ко мне хоть немного благосклонны!

Она по-прежнему стояла перед ним молча, понимая, что ее неумолимые брови и поджатые губы удержат его столько, сколько она пожелает.

– В чем дело, Ундина? Почему вы не отвечаете? Вы же знаете: вы не можете вернуться к этой смертельной тоске!

Она окинула его негодующим взглядом.

– Но и жить так, как сейчас, я не могу. Мне это противно – так же противно, как там. Если не вернусь домой, придется искать иной выход.

– Что вы имеете в виду? Какой выход? – Она молчала, и он настойчиво спросил: – Вы действительно думаете выйти замуж за Шелля?

Она вздрогнула, словно он выдал ее тайну.

– Я вас не прощу, если будете об этом говорить…

– Милостивый боже! Милостивый боже! – застонал он.

Она не двигалась, только опустила глаза. Он подошел к ней и развернул так, чтобы она смотрела ему в лицо.

– Ундина, честное слово… Думаете, он на вас женится?

Ее взгляд стал жестче.

– Я не могу обсуждать с вами подобные вещи.

– О, ради всего святого, не говорите таким тоном! Я и сам не знаю, что несу… Но вы не должны калечить свою жизнь во второй раз. Я сделаю все, что пожелаете, клянусь!

В дверь постучали, и они отошли друг от друга. Слуга принес телеграмму.

Взяв узкий голубой листок, Ундина повернулась к свету. Хорошо, что их прервали: она понимала, что стоит на кону, и хотела на минутку остановиться, перевести дух.

Телеграмма была длинной, за подписью Лоры Фэйрфорд. В ней сообщалось, что Ральф внезапно подхватил пневмонию, состояние серьезное и врачи рекомендуют его супруге немедленно вернуться.

Ундине пришлось два-три раза перечитать слова, чтобы понять их, такой хаос царил у нее в голове. Даже разобравшись в них, она не сразу поняла, какое значение это имеет для нее лично. Если бы речь шла о ребенке, она соображала бы быстрее. Она никогда не беспокоилась о том, что Пол в ее отсутствие может заболеть, но теперь поняла, что, если бы в телеграмме говорилось о сыне, она бы тут же бросилась к ближайшему пароходу. С Ральфом дело обстояло иначе. Ральф всегда был здоров – она не могла даже представить себе, что он вдруг при смерти и нуждается в ней. Наверное, его мать с сестрой слишком переволновались. Они всегда были подвержены сентиментальным страхам. Тут ей в голову пришло ужасное подозрение: а вдруг телеграмма – лишь уловка, чтобы заманить ее назад? Возможно, ее послали с подачи самого Ральфа! Наверняка Боуэн написал о ней домой, и на Вашингтон-сквер получили какой-то чудовищный отчет о ее похождениях!.. Да, телеграмма – явный отголосок письма Лоры. Мать и дочь придумали ее, чтобы испортить ей удовольствие. Эта мысль, едва придя ей в голову, пустила корни и начала разрастаться. Ван Деген подошел к окну, все еще красный и взволнованный. Она по-прежнему безмолвно смотрела на теле- грамму.

– Что случилось? – спросил он.

Она скомкала в руке листок. Ах, если бы она была одна и могла продумать ответ!

– Что, черт возьми, случилось? – повторил он.

– О, ничего… ничего.

– Ничего? Да вы бледная как смерть.

– Правда? – Она слегка усмехнулась. – Это просто телеграмма из дома.

– От Ральфа?

Она помедлила.

– Нет. От Лоры.

– Она-то, черт возьми, зачем вам пишет?

– Говорит, я нужна Ральфу.

– Сейчас, незамедлительно?..

– Незамедлительно.

Ван Деген досадливо расхохотался.

– Почему он сам вам не написал? Какое Лоре Фэйрфорд до этого дело?

Ундина пожала плечами, словно говоря: «Действительно, какое?»

– Это все, что она сказала?

Ундина вновь помедлила.

– Да, это все. – С этими словами она бросила телеграмму в корзину для бумаг. – Как будто мне и без того не пришлось бы возвращаться! – воскликнула она.

С болезненной четкостью увидела она свое будущее: поспешные приготовления, долгое, скучное плавание на наспех выбранном пароходе, прибытие посреди смертельной июльской жары и погружение в невыносимую ежедневную рутину детской и кухни. Представив все это, она содрогнулась.

Ван Деген по-прежнему не сводил с нее глаз: она догадывалась, что он изо всех сил пытается понять, что творится у нее в голове. Наконец он вновь подошел ближе. От него больше не веяло наглостью и угрозой; он стал неуклюже нежным, как будто был до нелепости тронут ее страданиями.

– Ундина, послушайте: почему бы вам не позволить мне все устроить так, чтобы вы могли остаться?

Сердце у нее забилось быстрее, и она подпустила его ближе, встретившись с ним холодным, но лишенным ярости взглядом.

– Что вы имеете в виду под «все устроить»? Оплатить мои счета? Разве вы не понимаете, что именно это я ненавижу? Больше не позволю втянуть себя в такое… – Она накрыла ладонью его руку. – Пришло время мне проявить благоразумие, Питер. Поэтому мы должны попрощаться.

– Хотите сказать, вы вернетесь к Ральфу?

Помолчав, она пробормотала:

– Я никогда к нему не вернусь.

– Значит, вы намерены выйти замуж за Шелля?

– Я уже сказала, мы должны попрощаться. Я должна обеспечить себе будущее.

Он застыл в мучительной нерешительности; его ленивый ум и нетерпеливые чувства боролись с проблемой, решить которую было им не по силам.

– Разве я здесь не затем, чтобы обеспечить ваше будущее? – наконец сказал он.

– Никто не обеспечит мне его тем способом, на который вы намекаете. Я бы предпочла больше никогда вас не видеть…

Он изумленно посмотрел на нее.

– Ну, черт подери… Если вы так считаете! – Он отвернулся и бросился к двери.

Она замерла там, где он ее оставил. Каждый нерв ее был напряжен. Вся эта сцена четко отпечаталась в сознании Ундины: она видела, как за окном меркнет летний свет, слышала шаги горничной, раскладывавшей в комнате за стеной платье для ужина. Потревоженные топотом Ван Дегена чайные розы на письменном столе роняли лепестки на письмо Ральфа и мятую телеграмму, видневшуюся сквозь решетчатые стенки корзины для бумаг.

Еще секунда, и Ван Деген уйдет. Хуже того, пока он медлит на пороге, Шэллумы и Шелль, не дождавшись ее, примчатся из леса и застанут их вместе. Эта и другие перспективы побуждали ее к действию, но она не двигалась, не уступала, изображая гордое, но вызывающее жалость самоотречение.

Ван Деген протянул руку к двери, приоткрыл ее и обернулся:

– Значит, больше вам нечего сказать?

– Нечего.

Он распахнул дверь и вышел. Она увидела, как он остановился в прихожей, чтобы взять шляпу и трость. Его грузная фигура чернела на фоне яркого света. Луч от светильника упал на нее в темной гостиной, и в зеркале напротив ее отражение распустилось подобно цветку. Она в ожидании смотрела на него. Ван Деген нахлобучил шляпу и медленно открыл дверь в холл. Затем резко обернулся, бросился обратно в комнату, загородив своей тушей отражение Ундины, и подбежал к ней.

– Я сделаю все, что скажете, Ундина! Чтобы удержать вас, я пойду на что угодно, богом клянусь!

Она отвела взгляд от зеркала и остановила его на лице Питера, съежившемся и увядшем, как у старика. Его нижняя губа странно подрагивала…