– «Парижская алмазная компания – англо-американский филиал».

Однажды дождливым вечером в Париже Чарльз Боуэн, сидя в углу роскошного ресторана «Нуво-Люкс», лениво пытался облечь впечатления в слова в письме своей старой подруге миссис Хенли Фэйрфорд.

Привыкнув общаться с дамой лично – они лишь изредка обменивались краткими письмами, – он выражался так, словно она была рядом и могла в ответ поделиться своими наблюдениями. И кто, кроме миссис Фэйрфорд, сумел бы взглянуть под тем же углом на фантастическую невероятность, многослойную эфемерность фундамента, на котором покоилась представшая перед ним вроде бы реальная сцена?

Ресторан «Нуво-Люкс» был забит до отказа: из-за непогоды столики в саду пустовали, зато в дальнем конце длинного зала не всем хватало места, так что Боуэн из своего угла наблюдал нескончаемую панораму голов, украшенных перьями и драгоценностями, обнаженных или покрытых черной тканью плеч, круживших вокруг плотно занятых столиков. Он пришел за полчаса до назначенного времени, чтобы иметь возможность спокойно насладиться видом мозаики, складывавшейся у него на глазах. За сорок лет он не нашел ничего, что возбуждало бы его чувства сильнее, чем зрелищность обеденного часа в «Нуво-Люксе», или давало бы ему такое же ощущение стремления человеческой природы к искусственному, неистребимой привычки имитировать имитацию.

На него надвигалась волна знакомых лиц – любопытно, что люди разные, но тип всегда один и тот же, – и он вновь с признательностью приветствовал это великолепное отражение социальной иерархии. В такой весенний вечер ресторан «Нуво-Люкс» воплощал собою все, что сотворила для развлечения и досуга неограниченная материальная власть: призрачный «свет» со всеми правилами, усмешками, жестами своей модели, но порожденными неразборчивостью и бессвязностью, тогда как изначально они были продуктом преемственности и избирательности. А инстинкт, толкавший новый класс завоевателей мира рабски подражать покоренным, и их твердая, благоговейная вера в реальность созданной ими иллюзии казались Боуэну самым веским доказательством человеческого постоянства.

С такими мыслями он поднял голову и поприветствовал гостя. Граф Раймон де Шелль, стройный, с хорошей осанкой и серьезной улыбкой, шел к нему, часто останавливаясь, чтобы поздороваться с кем-нибудь за очередным столиком. Усевшись и окинув сцену доброжелательным взглядом, он сказал:

– Il n’y a pas à dire[13], мой дорогой Боуэн, все это очаровательно, мило и оригинально – мы должны быть благодарны американцам за это изобретение!

Боуэн ощутил последний укол удовлетворения: именно эти слова довершили его мысль.

– Дорогой друг, на самом деле ответственность лежит на вас и вам подобных. Это прямое следствие феодализма, как и все великие общественные потрясения!

Раймон де Шелль погладил красивые каштановые усы.

– Напротив, я бы сказал, тут интересен контраст. Это такая освежающая перемена по сравнению с нашими институциями – которые, тем не менее, являются необходимым фундаментом общества. Но ведь точно так же можно бесконечно восхищаться собственной женой и при этом иногда… – Он легко махнул рукой в сторону зрелища. – Это в социальном плане – отвлекающий маневр, допустимый отвлекающий маневр, придуманный вашими прародителями: своего рода высшая богема, среди которой можно быть респектабельным и при этом не скучать.

Боуэн рассмеялся.

– Вы очень верно и кратко подметили: идеал американской женщины – быть респектабельной и при этом не скучать, и с такой точки зрения придуманный ими мир более оригинален, чем мне казалось.

Шелль задумчиво развернул салфетку.

– Конечно, мои впечатления поверхностны… Что касается того, что происходит на самом деле… – Он окинул зал взглядом. – Будь я женат, не хотел бы, чтобы моя жена слишком часто посещала это заведение.

Боуэн вновь засмеялся.

– Она была бы здесь в такой же безопасности, как в банке! Здесь никогда ничего не происходит! Все, что здесь творится, не по-настоящему.

– А, quant à cela[14]… – пробормотал француз, воткнув вилку в кусочек арбуза.

Боуэн с интересом наблюдал за ним – какая ценная сноска на странице! Двое джентльменов, несколько лет назад случайно познакомившиеся во время плавания по Нилу, всегда с удовольствием встречались, когда Боуэн бывал во Франции. Раймон де Шелль, выходец из достаточно состоятельной семьи, большую часть года проживал в поместье отца в Бургундии, но каждую весну переселялся в антресольный этаж дома старого маркиза, дабы посвятить два месяца изучению человеческой природы, в соответствии со своим разборчивым вкусом предаваясь мимолетным страстям, доставлявшим ему утонченное удовольствие. Боуэн любил его как спутника и восхищался им как очаровательным представителем своего класса французов. В его худощавой, томной и утонченной персоне воплощалось счастливое сочетание простоты и ума, тайну которого не раскрыла пока ни одна нация. Будь Раймон де Шелль англичанином, это был бы обычный экземпляр поклонников охоты на лис, обладавший аппетитом, но не вкусом, но в более легкой галльской глине целостная территориальность и наследственная страсть к спорту и земледелию сочетались с открытостью к более утонченным чувствам, готовностью к новым идеям, под налетом которых ощущалась крепкая хватка пары-тройки понятий – религиозных, политических, домашних, – почерпнутых от предков и противоречащих поверхностному суждению. Все в его манере – от выразительного носа до узкого лба под редеющими волосами – намекало, что традиции рано или поздно одержат верх; такой человек после женитьбы, несомненно, «даст задний ход». Пока же он с достаточной широтой взглядов созерцал фантастический спектакль в «Нуво-Люксе», и Боуэну доставляло бесконечное удовольствие видеть, какое впечатление он производил на сознание латинянина.

Тон, которым были сказаны последние слова гостя, заставил его подхватить тему.

– Дама, о которой вы говорите, не просто гипотетическое существо? Неужели вы подумываете жениться?

Шелль насмешливо изогнул брови.

– Разве в моем положении можно об этом не думать? Дома больше ни о чем не говорят. Это неизбежно, как смерть. – Его взгляд, по-прежнему гулявший по залу, вдруг замер и разгорелся. – Что это за дама вон там – блондинка, вся в белом? Только что вошла с краснощеким мужчиной? Похоже, они в компании ваших соотечественников.

Боуэн проследил за его взглядом к соседнему столику, где Ундина Марвелл усаживалась рядом с Питером Ван Дегеном в компании мистера и миссис Харви Шэллум, прекрасной миссис Беринджер и десятка других ньюйоркцев.

Устроившись, она узнала Боуэна и улыбнулась ему. Одета она была проще, чем обычно, и розовый свет, согревая ее щеки и играя на волосах, придавал лицу нежную свежесть, какой Боуэн на нем раньше не видел. Он всегда считал ее красоту слишком очевидной, слишком расцвеченной яркостью американского воздуха, но сегодня ее будто осенило крылом поэзии, тень которой замерла в ее глазах.

Судя по взгляду Шелля, она произвела на него схожее впечатление.

– Ваши соотечественницы, по нашему мнению, не всегда отличаются истинной красотой – они производят впечатление, не имея для этого нужных черт. Однако в данном случае… Вы сказали, вам знакома эта леди?

– Да, это жена моего старого друга.

– Жена? Она замужем? Ну вот опять, как странно! Ваши юные девы выглядят такими опытными, а замужние дамы иногда кажутся такими… незамужними.

– Так часто бывает – в наши-то дни, когда существует развод!

Интерес собеседника возрос.

– Ваша знакомая в разводе?

– О нет, боже упаси! Миссис Марвелл не так давно замужем. К тому же это старомодный брак по любви.

– А кто из них муж?..

– Его здесь нет. Он в Нью-Йорке.

– Лихорадочно увеличивает и без того чудовищное состояние?

– Нет, не сказать, чтобы чудовищное. Богатыми Марвеллов не назовешь, – сказал Боуэн, посмеиваясь над расспросами француза.

– И он позволил такой блистательной штучке отправиться в Париж без него – к тому же в компании краснолицего джентльмена, столь ясно осознающего свои преимущества?

– Мы ничего не «позволяем» своим женщинам. Не думаю, что нам так уж ценны принудительные добродетели.

Собеседника это развеселило.

– Если вы настолько равнодушны, то почему же у вас до сих пор существует устаревший институт брака?

– О, он все еще приносит пользу. Без него нельзя развестись.

Шелль снова рассмеялся; но его блуждающий взгляд все время возвращался в ту же точку, и объект наблюдений, как показалось Боуэну, не мог этого не заметить. Компания Ундины была одной из самых оживленных в зале: американский смех заглушал музыку оркестра, а американские туалеты затмевали более скромные наряды за другими столиками. Ундина вошла в том же настроении, что ее друзья, но Боуэн видел, что, заметив, как его собеседник наблюдает за ней, она напустила на себя какой-то нежно-рассеянный вид. Его восхищало ее умение приспосабливаться, помогающее эффектно выделяться на фоне шумного веселья своей сдержанностью.

Они приветствовали друга со всей внешней теплотой, но она вряд ли хотела бы, чтобы Боуэн с ней заговорил. Она, очевидно, ужинала с Ван Дегеном и ни в коем случае не пожелала бы, чтобы об этом узнали критики с Вашингтон-сквер. Поэтому Боуэн удивился, когда, собравшись покинуть ресторан, услышал приветствие Питера.

– Мое почтение! Погодите-ка! Когда вы приехали? Миссис Марвелл с нетерпением ждет новостей с родных полей.

Улыбка Ундины это подтвердила. Она желала знать, давно ли Боуэн покинул Нью-Йорк, когда в последний раз видел ее малыша, как тот выглядел и удалось ли убедить Ральфа по субботам навещать Клэр, чтобы кататься на лошадях и играть в теннис. А как милая Лора – все ли у нее хорошо? Пол сейчас с ней или еще у бабушки? Все они совсем не умеют писать письма, да и сама она тоже. Ундина рассмеялась, признаваясь в этом. Когда Ральф в последний раз писал ей, решения по этим вопросам еще не были приняты.

Пока она улыбалась Боуэну, он заметил, что она то и дело косится на его спутника; когда обедающие собрались перейти в сад, где подавали кофе, она сказала с нежной улыбкой:

– Прошу, пойдемте с нами – я еще не обо всем расспросила.

Ван Деген повторил просьбу, и Боэун, которого развеселила уловка Ундины, вскоре представил ей Шелля и вместе с ним присоединился к гостям на террасе. Дождь кончился, и под ясным вечерним небом раскинулись зеленые просторы ресторанного дворика, искусно скрывавшие его узкие границы. Большая компания Ван Дегена заняла целых два стола на террасе, и Боуэн отметил ловкость, с которой Ундина, поручив его заботам миссис Шэллум, умудрилась увести Раймона де Шелля за соседний столик. Воздействие этой хитрости на Ван Дегена, также оказавшегося в компании миссис Шэллум, было еще более заметно. Бедняга Питер выплеснул свое раздражение на официанта и громко раскритиковал холодный кофе и плохие сигары; а Боуэн, ведомый не только любопытством стороннего наблюдателя, задумался, не в этом ли истинная причина поведения Ундины. Он всегда отвечал улыбкой на опасения миссис Фэйрфорд за домашний покой Ральфа, считая Ундину слишком здравомыслящей, чтобы отказаться от преимуществ положения замужней дамы; но теперь его осенило: возможно, она углядела более крупные возможности. При мысли об этом Боуэн испытал боль, которую испытывает любой исследователь человеческой природы, когда социальные перемены вносят хаос в традиционные представления: ему давно было ясно, что бедняга Ральф – пережиток прошлого, следовательно, ему суждено пойти ко дну в любом конфликте с нарастающими силами.