Ундина стояла одна на лестничной клетке у кабинета отца.

Лишь однажды ей не удалось добиться от него желаемого – какая странная ирония, что она рассчитывала при помощи Моффата одержать победу там, где когда-то потерпела поражение. Конечно, она не видела между этими ситуациями ничего общего. В данном случае она прекрасно знала, чего хочет и как это получить. Но аналогия сыграла на руку отцу, и неудачное появление Моффата явно усилило его сопротивление.

Хуже всего, что препятствия были вполне реальными. Мистер Спрэгг не стал отделываться туманными разглагольствованиями и предоставил доказательства – хотя и против ее воли – того, насколько за последние три года превысил обещанные ей на содержание суммы. Поскольку Ундина никак не могла обвинить себя в расточительности, по-прежнему будучи уверена в своем умении «экономить», она смогла прийти к одному-единственному выводу: на деньги, которые давали ей отец и Ральф, невозможно выжить. В этом заключалась практическая причина, по которой она желала обрести свободу. Если они с Ральфом расстанутся, он, конечно, вернется в свою семью, и мистер Спрэгг больше не станет тянуть на себе беспомощного зятя. Но отца не тронул даже этот аргумент. Едва Ундина рискнула упомянуть Ван Дегена, как натолкнулась на жесткий кодекс домашнего поведения – столь же незыблемый, сколь податливыми были деловые принципы его сторонника. Мистер Спрэгг не считал развод злом или даже чем-то нецелесообразным, а о его последствиях в свете даже не слышал. Многие женщины к нему прибегали, как сказала Ундина, и если у них были на то разумные причины, значит, они правы. Будь Ральф Марвелл пьяницей или изменщиком, мистер Спрэгг одобрил бы желание Ундины развестись с ним, но тот факт, что ее толкает к разводу симпатия к другому мужчине – к тому же женатому, – шокировал его так же, как шокировал бы самых несгибаемых Дагонетов и Марвеллов. Мистер Спрэгг знал, что и такое случается, но этому не бывать с женщиной, носившей его фамилию, пока он в силах этому помешать. Ундина признавала, что такая возможность у него есть.

Выйдя из лифта, она с удивлением увидела в вестибюле Моффата. Его вид вызвал у нее досаду, напомнив о поражении, и она с торопливым поклоном прошла мимо, однако он догнал ее.

– Миссис Марвелл, я ждал вас, чтобы кое-что сказать.

Будь на его месте кто-то другой, она бы не остановилась, но голос Моффата обладал какой-то особой силой, которую она почувствовала даже сейчас, зная, что он потерпел неудачу в делах и утратил всякую значимость, и, помедлив, произнесла:

– Боюсь, не могу задерживаться. Я опаздываю.

– Я вас долго не задержу. Но если предпочитаете, чтобы я заглянул к вам домой…

– О, я так редко бываю дома. – Она с любопытством повернулась к нему. – Что вы хотели сказать?

– Всего два слова. У меня кабинет в этом здании. Проще будет подняться туда на минуточку. – Ее взгляд похолодел, и он добавил: – Мне кажется, вы сочтете это не напрасной тратой времени.

Он говорил серьезно, без малейшей иронии. Так он выглядел, когда хотел вызвать у кого-либо доверие.

– Хорошо, – сказала она и повернула назад.

Выйдя из кабинета Моффата и глянув на часы, Ундина убедилась, что он действительно задержал ее всего на десять минут, как и обещал. Это очень на него похоже. Под всей его непредсказуемостью всегда скрывалось твердое, надежное основание: судя по всему, он сам выбирал, показывать людям это прочное дно или нет. В определенных случаях это качество прослеживалось в осторожном поведении и четких заявлениях, странно контрастировавших с его типичной болтовней, полной преувеличений, и свободными, ленивыми манерами. Не было человека более неуловимого, но в то же время надежного, как скала. Лицо Ундины просветлело, и покидала контору она уже более легким шагом. Она не до конца поняла смысл слов Моффата, но в общих чертах изложенный им план был ей ясен, и ее удовлетворила сделка, которую они заключили. Начал он с того, что напомнил о данном ею обещании представить его любому из ее знакомых, кто мог бы оказаться полезен для бизнеса. С тех пор прошло три года, и Моффат честно соблюдал свою часть договора. С течением времени все это стало казаться ей менее важным, но она хотела доказать и свою честность, поэтому, когда он напомнил ей об обещании, охотно признала его.

– Что ж, тогда… я попрошу вас представить меня своему мужу.

Она удивилась, но почувствовала некоторое облегчение. Ральфом проще управлять, чем многими из ее друзей, а его теперешнее равнодушие выражалось в том, что он соглашался с любым ее предложением.

– Мужу? Зачем? Что он сможет для вас сделать?

Моффат тут же объяснил – весьма коротко, как обычно говорил о делах. Его интересовала крупная сделка по покупке недвижимости, которая являлась предметом спора нескольких наследников. Агент по недвижимости, с которым связан Ральф Марвелл, представлял наследников, но у Моффата были причины не обращаться к нему напрямую. Обращаться к Марвеллу с «деловым предложением» он тоже не хотел – лучше столкнуться с ним не в рабочей обстановке, а как бы случайно. Именно с этой целью Моффат только что навестил мистера Спрэгга, но мистер Спрэгг, как обычно, «отказал», не став даже вникать в суть дела.

– По его мнению, лучше вы упустите хороший улов, чем получите его с моей помощью. Не знаю, что, как ему кажется, я могу вам сделать – да и что я мог сделать раньше? – добавил он. – Так или иначе, я полностью в вашей власти, и как только мне представится возможность поболтать с вашим мужем, вы поймете, что в этом нет никакого вреда.

Он вновь углубился в подробности, туманные прогнозы капитала и дивидендов, налогов и аренды, из которых она в конце концов сумела выцепить основную мысль: если «сделка состоится», это принесет фирме Марвелла комиссию в размере сорока тысяч долларов, а лично Ральф получит более четверти этой суммы.

– Боже, какой интересный тип! – воскликнул Ральф, когда несколько дней спустя вернулся в гостиную, проводив гостей по окончании небольшого вечернего приема.

Сидевшая у огня Ундина подняла голову. После разговора с Моффатом в конторе ей в голову пришла благословенная мысль познакомить Моффата с Клэр Ван Деген, миссис Фэйрфорд и Чарльзом Боуэном. Она решила, что проще всего будет объяснить Ральфу, что она случайно узнала в главном действующем лице великой битвы за трест «Арарат» старого знакомого из Апекса. Поражение Моффата не до конца лишило его общественного интереса. Как фигурант дела он больше не вызывал настороженности, но как человек, посмевший бросить вызов Хармону Б. Дрисколлу, превратился в яркую и, по мнению некоторых, героическую фигуру.

Ундина вспомнила, что Клэр и миссис Фэйрфорд однажды выразили желание увидеть этого храбрейшего из олимпийцев, и ее предложение познакомить их доставило Ральфу несомненное удовольствие. Она очень давно не делала никаких дружеских жестов по отношению к его родным.

Социальные навыки Моффата вряд ли могли порадовать дам: он ярче блистал бы в кругу знакомств Питера Ван Дегена, нежели его жены. Но ни Клэр, ни миссис Фэйрфорд и не ожидали встретить обычного человека, и шумная раскованность Моффата, очевидно, беспокоила их меньше, чем хозяйку дома. Ундина остро чувствовала его грубость и молчаливую критику его поведения со стороны таких мужчин, как ее муж и мистер Боуэн, которая выражалась одним лишь их присутствием; но миссис Фэйрфорд, кажется, нравилось провоцировать его на все новые и новые взрывы жаргона и преувеличений. Постепенно она вывела его на разговор о компании Дрисколла, и он стал безрассудно откровенен. Казалось, его ничто не сдерживало: все подробности невероятного подвига изверглись из него с гомерической громкостью. Затем он резко замолчал, сунул руки в карманы брюк и сложил алые губы, присвистывая. Встретившись взглядом с Ундиной, свистеть перестал. Чтобы скрыть смущение, он откинулся на спинку стула, самодовольно оглядел стол и, когда слуга подошел наполнить бокал шампанским, заявил:

– Пожалуй, выпью.

Мужчины провели много времени за сигарами, но Ундина вскоре позвала Чарльза Боуэна в гостиную, чтобы разрешить некий спор между Клэр и миссис Фэйрфорд, и тем самым дала Моффату возможность остаться наедине с Ральфом. Теперь, после ухода гостей, она горела от нетерпения узнать, что произошло между ними; однако когда Ральф вышел к ней в гостиную, она по-прежнему не сводила взгляда с огня и нервно вертела в руках веер.

– Интереснейший тип, – повторил Ральф, глядя на нее. – Где вы с ним познакомились? В Апексе?

Прислонившись к камину, он закурил. Ундина вдруг заметила, что он выглядит менее изможденным и безжизненным, чем обычно, и окончательно уверилась в том, что во время подстроенного ею разговора мужчин наедине произошло что-то очень важное.

Она задумчиво развернула и сложила веер.

– Да, много лет назад… Отец вел с ним какие-то дела и однажды пригласил его на ужин.

– И с тех пор вы не встречались?

Она помедлила, словно пытаясь вспомнить.

– Наверное, встречались, но все это было так давно, – со вздохом сказала она.

В последнее время она стала часто обращать печальный взгляд к счастливым девичьим годам, но Ральф как будто не понял намека.

– Знаешь, – воскликнул он наконец, – по-моему, этот тип еще не проиграл.

Она быстро подняла глаза.

– Правда?

– Да. И Боуэн тоже так думает. Моффат производит впечатление человека, который действует медленно, которому нужен большой простор и который, возможно, совершит немало ошибок, но в конце концов своего добьется. Боже, хотел бы я написать про него! В нем есть нечто эпическое – какая-то грандиозная наглость.

Ундина слушала, и сердце ее билось все быстрее. Разве не так Моффат всегда говорил о себе – ему нужно лишь время и пространство? Как странно, что Ральф, казавшийся таким мечтательным и рассеянным, сразу же это распознал! Но ей хотелось знать, к какому практическому результату привела их встреча.

– О чем вы говорили в курительной?

– Ах, он снова завел разговор о битве с Дрисколлом. Сообщил нам потрясающие подробности. Этот человек – совершеннейший дикарь, но делает очень точные искрометные замечания. А после того как Боуэн ушел к вам, он рассказал мне о своей новой сделке. Она довольно многообещающая и такого же титанического размаха. Между прочим, мы, возможно, сможем как-то ему помочь: частью нужной ему недвижимости занимается наша контора.

Он замолчал, зная, что Ундина не интересуется делами, но ее лицо светилось любопытством.

– То есть вы, возможно, продадите ему недвижимость?

– Ну, если все получится. В таком случае мы получим большую комиссию. – Он не без иронии взглянул на нее. – Тебе бы это пришлось по душе, верно?

Она ответила с легким укором:

– Почему ты так говоришь? Я ни на что не жалуюсь.

– Нет-нет. Но я знаю, что разочаровал тебя как добытчик.

Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза, всем своим видом выражая бесконечную усталость и равнодушие, и тут же почувствовала, что он склонился над ней.

– В чем дело? Тебе нехорошо?

– Просто немного устала. Ничего страшного. – Она отняла руку и разрыдалась.

Ральф встал на колени возле стула и обнял ее. Это был первый раз со дня рождения сына, когда он дотронулся до нее, и ее нежность на мгновение пробудила тепло в его крови.

– Что с тобой, дорогая? Что случилось?

Не поворачивая головы, она всхлипнула:

– Ты, кажется, считаешь меня ужасно эгоистичной и гадкой. Как будто я только притворяюсь больной.

– Ну что ты, нет! – заверил он, гладя ее по волосам.

Но всхлипы становились все отчаяннее, и неистовство ее плача уже начинало его пугать. Он поднял ее и предложил отвести наверх. Она уступила его объятиям, всхлипывая и отрывисто дыша, всем телом опираясь на него, пока он провожал ее в спальню. На диване, куда он ее уложил, она замерла, бледная и изнуренная. На ресницах блестели слезы, к губам она прижала платок. С тяжелым сердцем он узнал симптомы: Ундина была на грани нервного срыва, такого же, как зимой, и он в отчаянии представил себе катастрофические последствия, счета от врачей и сиделок, сопряженные с этим расходы и хаос в доме. Если бы только претворить в жизнь планы Моффата – если бы хоть раз он мог положить в карман кругленькую сумму и освободиться от непрерывного, ежедневного напряжения!

На следующее утро Ундина успокоилась, но была слишком слаба, чтобы встать с постели; доктор рекомендовал ей отдых и покой, а в дальнейшем, возможно, смену обстановки. Он объяснил Ральфу, что ничто не утомляет легковозбудимую натуру так, как однообразие, и если миссис Марвелл подумывает о сезоне в Ньюпорте, ей необходимо укрепить силы и поехать. В подобных случаях он обычно советовал прокатиться в Париж или Лондон, чтобы восстановить нервную систему.

Ундина набиралась сил медленно. Шли дни, и поездка в Европу все чаще стала упоминаться в разговорах. Но говорил об этом всегда ее врач: сама она сделалась на удивление пассивной и равнодушной. Она продолжала лежать на диване наверху, не принимала никого, кроме миссис Хини, чьими ежедневными услугами вновь пришлось воспользоваться, и просила лишь сделать так, чтобы ее не беспокоили шумные игры Пола. Беготня над головой мешала ей спать, поэтому его кроватку переместили в дневную детскую, расположенную над спальней отца. Ральфа не тревожили утренние проказы ребенка, поскольку сам он вставал до рассвета. Дни были слишком коротки, чтобы вместить все его беды; в основном они беспокоили его в те безмолвные часы, когда никакие другие звуки не могли заглушить их голосов.

На деловом поприще Ральф не добился успеха. Агенты по продаже недвижимости, сделавшие его партнером, поступили так исключительно в надежде на прибыль от его связей в обществе, но в этом отношении союз оказался неудачным. Именно в этой области он чувствовал себя наименее уютно и пока что приносил пользу партнерам только в роли конторского раба. Ральф смирился с тяжелой, нудной работой, хотя все его естество восставало против нее; но он плохо управлялся даже с рутинными делами и начал подозревать, что компании нет от него никакого проку. Найти другую вакансию было непросто, и он опасался срыва; мысли его с надеждой обратились к намекам Элмера Моффата на «сделку». Успех переговоров мог бы принести не только денежные плоды, хотя в данных обстоятельствах они были важны сами по себе.

Через два дня после того ужина Моффат явился на Вест-Энд-авеню вечером и объяснил, что дело требует осмотрительности и лучше бы его не видели у Ральфа в конторе. Стоял вопрос о частных переговорах по поводу покупки маленького земельного участка между двумя крупными наделами, уже приобретенными покупателями, которых Моффат осторожно называл «сторонами». Насколько крепко он «связан» со сторонами, он предоставил Ральфу догадываться самому, но Моффат явно сделал крупную ставку на эту сделку, впервые давшую ему возможность выправить свое положение после того, как Дрисколл его «бросил». Владельцы пресловутого участка не спешили его продавать, а у Моффата были личные причины не обращаться к ним через партнеров Ральфа, занимавшихся этим делом. Ральф же знаком с обстоятельствами дела, но далек от него, что делает его полезным посредником.

Во время первого разговора Ральф был ослеплен силой и умом Моффата, но у него осталось смутное сомнение в «честности» предлагаемой сделки. Ральф всегда плохо ориентировался в мрачных деловых глубинах, где обитали люди вроде Моффата и Дрисколла, подобно таинственным чудовищам, проплывая под сновавшей на поверхности мелюзгой. Он знал, что «бизнес» создает собственную мораль; размышления о том, как человек относится к им самим придуманным законам, показали Ральфу, что эти правила обычно мало влияют на человеческое поведение. Он хорошо представлял себе, что претит людям его круга; однако из-за неспособности понять суть крупных финансовых проблем ему было трудно применить к ним такие простые методы, как наследственные стандарты. План Моффата казался хорошим, пока он обсуждал его с изобретателем проекта, но потом, обдумывая его в одиночестве, смутно подозревал в нем что-то неправильное. В голову ему пришла мысль посоветоваться с дедом, но он быстро отбросил эту идею по очевидным причинам: в бизнесе мистер Дагонет, как и сам Ральф, не понимал ровным счетом ничего, – но это был не единственный мотив. Наконец он додумался преподнести дело мистеру Спрэггу в качестве гипотетической проблемы. Насколько Ральф знал, деловая репутация тестя была безупречна, но в нем чувствовалось умение приспосабливаться, запрещенное кодексом Дагонетов.

Мистер Спрэгг внимательно выслушал рассказ Ральфа, время от времени осторожно поправляя его. Потом какое-то время обдумывал проблему, держа в зубах сигару.

– Ну, и что тут не так? – наконец спросил он, протянув ноги в массивных ботинках с квадратными носами к каминной решетке в столовой зятя, где после семейного ужина Ральф воспользовался возможностью переговорить с ним с глазу на глаз.

– Не так? – задумался Ральф. – Так ведь именно это я и хочу, чтобы вы мне объяснили.

Мистер Спрэгг запрокинул голову и уставился на украшенные венком французские часы на каминной полке. Миссис Спрэгг сидела с дочерью наверху, и тишина дома окутывала мужчин, будто прислушиваясь к ним.

– Что ж, не знаю, но лично я согласен с врачом, который утверждал, что никаких болезней нет, есть только больные люди. Проще говоря, каждый случай индивидуален. – Пожевывая сигару, мистер Спрэгг обратил на Ральфа задумчивый взор. – Похоже, все сводится вот к чему. У этого гипотетического типа, которого мы обсуждаем, были какие-нибудь обязательства перед другой стороной – той, у которой он пытается купить недвижимость?

Ральф помедлил.

– Только обязательства, признаваемые приличными людьми – вести дела честно.

Мистер Спрэгг выслушал ответ с видом многострадального учителя, вынужденного упростить и без того простейший вопрос.

– Я имею в виду личные обязательства. Тот человек до этого чем-нибудь помогал ему?

– Нет… Вряд ли они вообще были раньше как-то связаны.

Тесть уставился на него.

– Тогда в чем проблема? – Некоторое время он, нахмурившись, смотрел на золу. – Даже в противоположном случае не всегда легко понять, насколько важны эти обязательства… И говорят, люди, потерпевшие кораблекрушение, съедят товарища так же охотно, как и незнакомца. – Передернув плечами, он убрал ноги от решетки. – Но в вашем случае я не вижу никакой дилеммы. Полагаю, обе стороны должны сами заботиться о своей шкуре.

Он поднялся со стула и побрел наверх проведать Ундину.

Таков кодекс Уолл-стрит: все «сводится» к личным обязательствам, к соли, съеденной в шатре врага. Воображение толкало Ральфа пуститься в долгие рассуждения, однако необходимость действовать немедленно резко отвлекла его. «Сделка» Моффата не станет ждать: для эффективных действий необходимы быстрые решения, а размышления об этических нюансах скорее навредят, нежели помогут в мире, настроенном на быстрые перемены. После получения нескольких непредвиденных счетов Ральф только укрепился в своем мнении и вскоре начал следить за ходом событий со стороны.

Как-то раз в юности, будучи в Париже, он посетил урок актерского мастерства, который давал в Консерватории один из величайших театральных талантов, и увидел, как на первый взгляд несложную роль из классического репертуара прямо у него на глазах разобрали на части, расчленили на составляющие и вновь собрали с такой точностью и четкостью разъяснений, что он почувствовал, будто перед ним раскрыли тайну какого-то естественного процесса, происходившего веками. Слушая Моффата, он вспомнил тот урок. Поначалу и «сделка», и его роль в ней казались достаточно простыми: он бы надел шляпу и отправился на работу в полной уверенности, что сумеет заключить эту сделку. Но по мере того как Моффат говорил, он начал ощущать себя таким же несведущим и беспомощным, как целый класс студентов театрального мастерства, перед которыми великий актер анализировал свою роль. Дело оказалось сложным, и Моффат тут же разглядел, в чем заключаются трудности и как на них влияют личные особенности «сторон». Зоркость его взгляда произвела на Ральфа сильное впечатление, и он задумался, почему не каждый финансист может быть писателем-романистом и что за внутренний барьер разделяет два искусства.

У обоих были причины торопиться со сделкой, и уже через две недели после первого предложения Моффата Ральф сообщил ему о своем согласии. Помимо личного удовлетворения, он чувствовал трепет как агент, которому облеченный властью переговорщик доверил деликатное задание: он мог бы быть страстным молодым иезуитом, доставляющим начальству компрометирующие бумаги. Работать с Моффатом и вблизи изучать мощный инструмент его интеллекта было очень волнительно.

Выходя из кабинета Моффата по окончании визита, Ральф встретил мистера Спрэгга, спускавшегося из своего орлиного гнезда. Тесть остановился и бросил взгляд на дверь Моффата.

– Привет! Что вы тут делаете со всеми этими головорезами?

Ральф решил, что нелишне проявить осторожность.

– О, просто заглянул по делам фирмы.

Мистер Спрэгг промолчал, но начал двигать губами, пожевывая невидимую зубочистку.

– Как дела у Унди? – только спросил он, когда они вместе спускались на лифте.

– Пока не очень. Она еще недостаточно окрепла. Доктор советует ей на несколько недель съездить в Европу. Она подумывает присоединиться к своим друзьям Шэллумам в Париже.

Мистер Спрэгг вновь замолчал, но вышел из здания вместе с Ральфом, и они зашагали бок о бок по Уолл-стрит.

Наконец старик спросил:

– Как вы познакомились с Моффатом?

– О, совершенно случайно: Ундина встретила его где-то и пригласила к нам на ужин.

– Ундина пригласила его на ужин?

– Да. Она говорит, вы знали его в Апексе.

Мистер Спрэгг как будто пытался что-то припомнить в подтверждение этому.

– Да, кажется, он там бывал. Я ни разу не слышал о нем ничего хорошего. – Остановившись на переходе, он окинул зятя пытливым взглядом. – Она твердо решила ехать в Европу?

Ральф улыбнулся.

– Вы же знаете, если уж она на что-то нацелилась…

Чуть сдвинув насупленные брови, мистер Спрэгг как будто дал серьезный, безмолвный ответ.

– Что ж, на сей раз я бы ее отпустил… Я бы ее отпустил, – проговорил он, спускаясь в подземку.

Ральф удивился. Судя по кое-каким робким замечаниям миссис Спрэгг, родители Ундины, прослышав о ее планах на Европу, всерьез воспротивились. Он заключил, что мистер Спрэгг давно уже рассчитал продолжительность выгодного сопротивления и прекрасно знал, когда противостоять дочери или советовать это другим становится бесполезным.

Сам Ральф и не собирался противиться. Покинув кабинет Моффата, он прежде всего испытал облегчение. Он давно признал, что им обоим будет лучше, если жена уедет. Возможно, когда она вернется, их жизнь придет в норму, но пока он жаждал какого-нибудь средства, способного облегчить тупую ежедневную боль от того, что она так близко, но совершенно ему недоступна. Конечно, существовали более важные вещи, на которые можно было бы потратить их чудесную выручку: нужно было выплатить серьезные задолженности по домашним счетам, а лето принесет новые затруднения. Но, возможно, им повезет еще раз. Ральф, как человек, осознававший свое неумение направлять собственную жизнь, начал полагаться на «удачу». А пока проще было дать Ундине то, чего она хочет.

В целом Ундина вела себя осмотрительно. Хорошие новости она приняла томно и не стала вульгарно торопиться. Но скрыть свет в глазах было так же трудно, как тот факт, что она не только заранее продумала мельчайшие детали путешествия, но и решила, куда отправить мужа с сыном на время своего отсутствия. Предложение отвезти Пола к деду с бабкой и сдать на лето дом на Вест-Энд-авеню было слишком практичным, чтобы им не воспользоваться; и Ральф обнаружил, что она уже остановила выбор на мистере и миссис Гарри Липском. После трех лет пренебрежения она готова была вновь одарить их вниманием и в качестве первого шага внушила им необходимость снять на летние месяцы прохладный, хорошо проветриваемый дом в Вест-Сайде. Ундина объяснила, что по возвращении из Европы, разумеется, сразу же поедет в Адирондак к Ральфу с мальчиком; очень уж глупо и расточительно оставлять дом пустым, раз Липскомы так жаждут снять его.

По мере приближения дня отъезда ей становилось все труднее не сиять, но в ее счастье было столько заботы и доброжелательности, что Ральф задумался: наверное, она все-таки будет скучать по ребенку и мужу больше, чем ей кажется. Она нежно заботилась о благополучии Пола и, чтобы подготовить его к переезду к бабке с дедом, стала уделять дому на Вашингтон-сквер больше внимания, чем за все время замужества. Она хотела, чтобы Пол привык к новой обстановке, и с этой целью часто водила его к бабушке. Своей преданностью ребенку и милым участием в его играх она завоевала симпатии мистера Дагонета.

Ундина не играла роль умышленно: эта новая стадия была для нее так же естественна, как и все предыдущие. Радуясь исполнению своих желаний, она хотела и всех прочих сделать счастливыми. Если бы все делали, как она хочет, она бы никогда не вела себя неразумно. Она предпочитала видеть вокруг улыбки; ужас, который внушали ей укоризненные и неудовлетворенные мины, давал понять, на что она готова пойти, чтобы избежать их.

Она думала об этом, когда за пару дней до отъезда вышла с мальчиком из дома на Вашингтон-сквер. Весенние дни становились все длиннее, и они с Полом задержались намного позже священного часа дедушкиного дневного сна. Выйдя на площадь, она заметила, что, хотя мистер Дагонет с честью вытерпел затянувшуюся игру, его покрасневший юный приятель от усталости едва держится на ногах, и взяла Пола на руки, намереваясь отнести его к ближайшей стоянке такси.

Выпрямившись, она увидела коренастого мужчину, идущего к ней с другой стороны площади, и мгновение спустя уже пожимала руку Элмеру Моффату. В свете яркого весеннего солнца он выглядел по сезону лощеным и процветающим, с букетиком фиалок на лацкане. При виде Ундины его маленькие черные глазки одобрительно заблестели, и она подумала, что сейчас, когда Пол обнимает ее за шею, прижав к ее щеке свое румяное личико, она, должно быть, являет собой идеальный образец молодой матери.

– Это наследник? – спросил Моффат и, когда мальчик по указанию Ундины протянул липкий от леденцов кулачок, добавил: – Рад знакомству, сэр.

– Он был у дедушки, и они так наигрались, что он на ходу засыпает, – пояснила Ундина.

Малыш Пол на данном этапе своей карьеры обладал удивительной красоты широко посаженными глазами с густыми ресницами и губками бантиком, как у ангелочка, и Ундина заметила, что они с сыном произвели на Моффата определенное впечатление. Его восторг не претил ей, ведь она больше не избегала его – даже была бы рада поблагодарить за оказанную мужу услугу, если бы знала, как завести этот разговор, чтобы не возникло неловкости. Моффат, судя по всему, тоже обрадовался встрече, и они смотрели друг на друга поверх взъерошенных кудряшек Пола почти как близкие друзья.

– Замечательный паренек, иначе не скажешь, но вам разве не тяжело? – спросил Моффат, разглядывая ребенка с искренним добросердечием.

– О, нам недалеко идти. Я возьму такси на углу.

– Что ж, позвольте мне донести его хотя бы туда, – сказал Моффат.

Ундина с радостью рассталась с ношей, ведь она не привыкла носить ребенка на руках и ей не нравилось, что юбка волочится по тротуару.

– Иди к джентльмену, Поли, пускай лучше он тебя понесет, – велела она.

Поначалу мальчик отпрянул от господина с багровым лицом и острым взглядом, столь непохожими на нежное лицо отца; но он был послушным ребенком и после секундного колебания доверчиво обнял краснощекого джентльмена за шею.

– Вот молодец. Держись крепче, я тебя покатаю, – воскликнул Моффат, усаживая мальчика на плечо.

Пол не привык к такому высокому насесту, но вполне одобрял новые впечатления.

– О, мне тут нравится, вы выше, чем папа! – воскликнул он, и Моффат, смеясь, обнял его.

– Наверное, очень приятно по вечерам приезжать на окраину города к такому пареньку, как ты, – сказал он, обращаясь к ребенку, но глядя на Ундину.

Та тихо рассмеялась.

– О, там ужасно скучно, знаете ли. Но Пол очень хороший мальчик.

– Интересно, знает ли он, каким хорошим другом я был для него в последнее время, – продолжал Моффат, когда они свернули на Пятую авеню.

Ундина улыбнулась, радуясь, что он сам завел этот разговор.

– Мы расскажем ему, как только он достаточно подрастет, чтобы поблагодарить вас. Я так рада, что вы обратились к Ральфу с этим делом.

– О, я ему подсобил, но и он мне тоже. Не странно ли? Он буквально позволил мне начать с чистого листа.

Их глаза встретились. Ундина первой нарушила молчание:

– С вашей стороны было ужасно любезно делать то, что вы делали. С самого начала. А последний раз особенно нам помог.

– Что ж, рад, что вы так думаете. Более всего на свете я хотел бы быть «любезным», как вы говорите. – Помолчав, Моффат добавил: – Если вы не боитесь меня, как ваш отец, буду рад время от времени вас навещать.

К щекам ее прилила кровь. В его тоне не было никакого вызова, никаких требований – она сразу догадалась, что он спросил об этом лишь ради удовольствия находиться рядом с ней, и ей это льстило. Тем не менее она без сожаления ответила:

– Конечно, я всегда рада вас видеть, вот только так сложилось, что в скором времени я отплываю в Европу.

– В Европу? – Моффат так резко остановился, что малыш Пол покачнулся у него на плече. – В Европу? – повторил он. – Но вы же вроде недавно говорили, что собираетесь оставаться в городе до июля. Разве вы не планировали ехать в Адирондак?

Польщенная его явным разочарованием, в своем триумфе она утратила прежнюю рассудительность.

– О да, но все изменилось. Ральф с мальчиком поедут, но я в субботу отплываю к друзьям в Париж, а позже, возможно, отправлюсь в путешествие на авто по Швейцарии и Италии.

Она тихо засмеялась, наслаждаясь возможностью наконец-то облечь свои планы в слова. Моффат тоже рассмеялся, но не без нотки сарказма.

– Понятно, понятно… Все изменилось, как вы и говорите, и муж может отправить вас в путешествие. Что ж, надеюсь, вы прекрасно проведете время.

Их взгляды вновь встретились, и что-то в его холодном взоре вынудило Ундину искренне заявить:

– Если так, то этим я буду обязана вам, вы же знаете!

– Что ж, я всегда говорил, что намерен вести себя с вами по-честному, – ответил он.

Они шли молча, но вскоре он вновь заговорил свойственным ему шутливым тоном:

– А вы слыхали, что учудила одна из девиц Апекса? Как вам такое?

Апекс был от нее слишком далек, и она не поняла, о чем речь. Моффат между тем продолжал:

– Ну как же – жена Милларда Бинча, в девичестве Индиана Фраск. Вы разве не читали в газетах, что Индиана захомутала Джеймса Дж. Ролливера? Говорят, избавиться от Милларда Бинча не составило труда – ну, это ясно, – а вот Ролливеру пришлось выложить почти миллион, чтобы удалить миссис Р. и детишек. Что ж, Индиане удалось добиться своего. Она всегда была умной девчонкой. Хотя с вами ей не сравниться.

– Ах… – смеясь, замялась Ундина.

Новость и поразила, и встревожила ее. Индиана Фраск и Ролливер! Как легко, оказывается, можно этого добиться. Если бы только отец ее послушал! Если кто-то вроде Индианы Фраск может так легко добиться своего, то где предел для Ундины? Моффат, конечно, прав, говоря, что Индиане с ней не сравниться… Интересно, что думает об этом браке Ван Деген…

Она махнула рукой шоферу такси, и они молча двинулись к автомобилю. Ундина лихорадочно припоминала, что у Индианы одно плечо выше другого и все в Апексе считали, что ей повезло ухватить Милларда Бинча, аптечного клерка, которого сама Ундина бросила после продолжительной помолвки. А теперь Индиана Фраск станет миссис Джеймс Дж. Ролливер!

Ундина села в такси и протянула руки, чтобы взять малыша Пола.

Моффат с преувеличенной осторожностью опустил своего подопечного, сказав:

– Ну-ка, ну-ка, береги голову, – чем развеселил ребенка; затем нагнулся, чмокнул Пола и передал его матери.