Не было для нее ничего горше, чем признаться самой себе, что ее чары не подействовали, однако последний разговор с Ван Дегеном преподал ей урок, ради которого можно было перетерпеть и унижение. Ундина поняла, что совершила ошибку, принимая от него деньги, и если она повторит эту ошибку, ее будущее, несомненно, окажется под угрозой. Она не хотела нищенского существования в сетях легких интрижек: женщине, наделенной ее дарами, жизненные привилегии должны доставаться открыто. За свою короткую жизнь она повидала немало женщин, которые жертвовали безопасным будущим ради сиюминутного успеха, и Ундина намеревалась заложить прочные основы прежде, чем возводить хрупкие стены удовольствий.

Тем не менее отъезд Ван Дегена рассердил ее – ведь на какое-то время он вышел из-под ее влияния. По натуре он не склонен был предаваться воспоминаниям, и главенствовали в его мыслях вещи зримые и осязаемые. Если бы она могла снова оказаться с ним в Париже, где в яркие весенние дни каждый предмет, каждый звук оказывал такое влияние, она, конечно, упрочила бы свои позиции. Все, кого она знает, будут там, и это лишь больше ее раздражало: потенциальные соперницы уже заполонили пароходы, идущие на восток. Нью-Йорк опустел, и Ундина страшно бесилась от поведения Ральфа, который, судя по всему, вообще этого не замечал. За годы их супружества ей лишь однажды выпал шанс покорить Европу, и этот шанс испортила непостижимая несговорчивость ее мужа. Теперь она знала, как весело и многолюдно было в Париже и Лондоне, пока они зачем-то прозябали в Италии.

Тем временем перед ней тянулись долгие месяцы безлюдной нью-йоркской весны, в конце которой ждало лишь нескончаемое, пустое лето в Адирондаке. В юности она испытала мрачную глубину такого лета, но тогда в ней теплилась надежда вытащить на поверхность какой-нибудь серьезный улов. Теперь же она поняла: там нечего ловить. Люди, которых она хотела видеть, будут в Ньюпорте или в Европе, а Ундина четко нацелилась на определенную мишень и, унаследовав жесткие отцовские деловые инстинкты, не могла позволить себе свернуть с пути ради мимолетных развлечений.

Достижение какой-либо долгосрочной цели всегда давалось ей с трудом, поскольку на пути к этой цели приходилось терпеть периоды скуки и лишений, а она этого не выносила. Она и сама это понимала, но ей не всегда удавалось побороть собственную слабость: сейчас ей как никогда требовался совет миссис Хини: «Не теряйте головы, Ундина!» Ее воображения не хватало на долгие полеты. Она не умела обмануть нетерпение, представляя себе будущее удовлетворение, и сейчас что настоящее, что будущее казались ей одинаково бесплодными. Но ее желание отправиться в Европу и воссоединиться с нью-йоркским мирком, формировавшимся в Лондоне и Париже, было подкреплено причинами настолько серьезными, что они оправдывали обращение за помощью к отцу.

Чтобы изложить суть дела, она отправилась к нему в контору, опасаясь вмешательства матери. В последнее время мистер Спрэгг работал без отдыха, и перенапряжение становилось заметно. В Нью-Йорке он так до конца и не обрел ту же финансовую уверенность, что была у него в Апексе. С тех пор как он сменил штаб-квартиру, его дела шли сомнительным курсом, и Ундина подозревала, что ссора отца со старым политическим союзником – членом палаты представителей Ролливером, – который помог ему преодолеть самые мутные моменты движения за чистую воду, была как-то связана с тем, что ему не удалось закрепиться на Уолл-стрит. Но об этом она имела весьма смутное и туманное представление. Даже если бы «бизнес» не являлся для нее тайной, она была слишком поглощена собственными заботами, чтобы интересоваться делами отца; она и так достаточно уважала его чувства, оберегая его от «беспокойства» в виде возражений миссис Спрэгг. Когда она обращалась к нему с жалобами, он выслушивал ее с неизменным долготерпением; однако Ундина так привыкла «управлять» им, что стала, выражаясь его же языком, «обесценивать» его терпеливость, и когда она замолчала, ее сердце замерло от волнения. Отец откинулся на спинку стула, пожевывая скрытую под обвислыми усами зубочистку. Наконец он погладил безжизненную бороду, сливавшуюся с усами, и потянулся к масонскому символу, затерянному в складках изношенного жилета. Сжав его пальцами, он как будто выудил ответ из тех же порыжевших глубин.

– Да, жару в Нью-Йорке трудно вынести. Поэтому фонд «Свежий воздух» на прошлой неделе отобрал у меня последний доллар.

Ундина нахмурилась: больше всего в таких встречах с отцом ее раздражала его привычка начинать разговор шуткой.

– Папа, пойми, я говорю серьезно. После рождения ребенка у меня не все в порядке со здоровьем, и мне нужна смена обстановки. Но дело не только в этом: есть и другие причины для поездки в Европу.

Мистер Спрэгг продолжал мягким, шутливым тоном:

– Причин у тебя всегда достаточно, Унди. Беда в том, что ты не всегда замечаешь, что у других они тоже есть.

Дочь поджала губы.

– О твоих причинах я знаю, папа. Часто про них слышала. А вот ты о моих даже не подозреваешь, потому что я никогда тебе о них не говорила – по крайней мере, о серьезных.

– Иосафат![10] Я думал, они все серьезные, пока приносят тебе пользу.

Ундина на собственном опыте убедилась, что долгое шутливое вступление, как правило, является прелюдией к упрямому противостоянию, и беспокойство придало ей решимости.

– Все мои причины серьезные, – ответила она, – но одна серьезнее других.

Мистер Спрэгг нахмурился.

– Опять счета?

– Нет. – Она вытянула руку, поигрывая пыльными предметами на столе. – Я несчастлива дома.

– Несчастлива!.. – Он вздрогнул, опрокинув забитую бумагой корзину. По коврику разлетелись бумажные обрывки. Мистер Спрэгг наклонился и поправил корзину, затем медленно перевел на дочь усталый взгляд. – Боже, Унди, да он же готов целовать землю, по которой ты ходишь.

– Для женщины этого не всегда достаточно…

Так можно было бы ответить Попплу или Ван Дегену, но Ундина тут же поняла, что ошибалась, думая, будто это произведет впечатление на отца. В привычной атмосфере сентиментальной казуистики она совсем забыла, что в личных делах кодекс поведения мистера Спрэгга столь же прост, сколь сложна его мораль в работе.

Он сурово поглядел на нее из-под вздыбленных бровей.

– Этого, значит, недостаточно? Помнится, когда-то ты была готова рискнуть ради этого репутацией.

Она густо покраснела, брови сошлись над сверкающими, серыми, как сталь, глазами. Ощущение, что она допустила ошибку, только сильнее разозлило ее и сделало более безжалостной.

– Я не жду, что ты поймешь. Вы с мамой никогда не понимали моих чувств. Наверное, некоторые люди рождаются особенно чувствительными – не могу представить, чтобы кто-то по собственной воле захотел таким быть. Гордость не позволяла мне жаловаться, и ты, видно, считал, что все это время я была совершенно счастлива. Но мой брак с самого начала был ошибкой, и Ральф того же мнения. Его родные меня терпеть не могут – они с самого начала меня не выносили, а он по любым вопросам придерживается их взглядов. Они так и не простили мне, что ему пришлось заняться делом, – из-за своих аристократических замашек они презирают тех, кто сам зарабатывает на жизнь. Конечно, когда этим занимаешься ты, это нормально, ведь ты не Марвелл и не Дагонет, но Ральф, по их мнению, должен сидеть сиднем и позволить тебе содержать меня и ребенка.

На сей раз ей удалось подобрать правильный ключик. Она поняла это по тому, как отец весь напрягся, как вдруг выпрямилась его спина.

– Бог мой, да он почти это и делает! – воскликнул мистер Спрэгг, стукнув кулаком по столу. – Они что, в чем-то тебя упрекали?

– Им недостает совести говорить в открытую, нет, они просто исподтишка настраивают его против меня. Они дали согласие на наш брак только потому, что считали, будто ты так этого жаждешь, что готов обеспечить нас чем угодно, и Ральфу не придется ничего делать, кроме как сидеть дома и писать книги.

Мистер Спрэгг презрительно хмыкнул.

– Судя по тому, что я слышал о его достижениях в бизнесе, он с таким же успехом мог бы продолжать свой «Уголок поэтов». Видимо, старик был прав – нет у него деловой жилки.

– Конечно, нет. Его не так воспитывали, и в глубине души он стыдится своей работы. Он мне сказал, она его понемногу убивает.

– И остальные ему поддакивают, когда он такое говорит?

– Они во всем ему поддакивают. Их образ мыслей так далек от нашего. Они смотрят на нас свысока, разве ты не понимаешь? Неужели тебе не ясно, как они обращаются со мной, по тому, как они обращаются с тобой и мамой?

Он озадаченно посмотрел на нее.

– Со мной и мамой? Да мы с ними даже не встречаемся.

– Об этом я и говорю! Кажется, в этом году никто из них ни разу не зашел к маме, да? В прошлом они просто оставляли визитки и ничего не спрашивали. Как думаешь, почему вас ни разу не пригласили на ужин? В их кругах многие люди старше вас с мамой зимой каждый вечер где-то обедают – в свете их полно. Марвеллы стесняются представить вас своим друзьям – вот в чем причина. Им стыдно, что Ральф женился на девушке из Апекса, а у вас с мамой не всегда были слуги и карета. И Ральфу тоже стыдно – теперь, когда он уже не так без ума от меня. Будь он свободен, наверняка завтра же женился бы на этой девице Рэй, которую прочила ему мать.

Мистер Спрэгг слушал, нахмурившись и выпятив губу. Слова дочери наконец пробудили в нем смутную обиду. Когда она закончила свою пылкую речь, он помолчал, повертел в руках ручку, всю в чернильных пятнах, и сказал:

– Ну, мы с матушкой как-нибудь обойдемся без визитов семьи Ральфа, но я бы хотел дать им понять, что не только ты из Апекса, но и твои деньги тоже. Не больно-то им понравится, если Ральфу придется содержать тебя только на свой заработок.

Она видела, что в первой половине битвы одержала победу, но осторожность напомнила ей, что самое трудное впереди.

– О, они вполне согласны, чтобы он брал у тебя деньги. Считают это естественным.

Откуда-то из-под свободного воротничка мистера Спрэгга вырвался смешок.

– Похоже, в этом вопросе царит единодушие, – заметил он. – Но я не понимаю, – продолжал он, обратив к ней кустистые брови, – чем тебе поможет путешествие в Европу.

Ундина наклонилась ближе, чтобы он расслышал ее шепот.

– Разве ты не понимаешь, что, зная какого они обо мне мнения и что чувствует Ральф, – я пойду на что угодно, лишь бы сбежать?

Отец с состраданием взглянул на нее.

– Наверное, почти все мы, пока молоды, иногда чувствуем то же самое, Ундина. В дальнейшем ты поймешь, что бегство не поможет, когда знаешь, что рано или поздно придется повернуть назад.

Она кивнула, плотно сжав губы, словно ребенок, хранивший какую-то торжественную тайну.

– В этом все и дело. Вот почему я так хочу уехать. Возможно, мне не придется возвращаться.

– Не придется возвращаться? О чем ты, во имя всего святого?

– Возможно, я смогу освободиться… Начать все с начала…

Он резко отодвинул стул и прервал ее, хлопнув ладонью о подлокотник.

– Господь всемогущий, Ундина… ты хоть понимаешь, о чем говоришь?

– О да, понимаю. – Она самоуверенно улыбнулась. – Если я смогу скоро уехать, поехать прямиком в Париж… Там есть кое-кто, готовый на все… И кто мог бы сделать что угодно… будь я свободна.

Мистер Спрэгг сжал пальцами подлокотники.

– Боже милостивый, Ундина Марвелл, ты в своем уме? Сидишь здесь и рассуждаешь о том, что могла бы сделать, будь ты свободна?

В тишине их глаза встретились, но Ундина стойко выдержала взгляд отца и отвела глаза лишь тогда, когда поняла, что им больше нечего друг другу сказать.

– Я знаю, как бы я поступила, будь свободна. Я бы вышла замуж за подходящего человека, – дерзко ответила она.

Он пробормотал, беспомощно усмехаясь:

– За подходящего человека? За подходящего человека? Неужели тебе не надоело охотиться на него?

В эту минуту дверь открылась, и мистер Спрэгг резко поднял голову.

На пороге возникла стенографистка, а за ее плечом Ундина заметила вкрадчивую улыбку Элмера Моффата.

– «Направь мои незрячие шаги еще чуть дальше…»[11] Впрочем, дальше сам дойду, – сказал он, протиснувшись в дверной проем и легкомысленно махнув секретарше рукой; затем повернулся к мистеру Спрэггу и Ундине. – Полностью согласен с миссис Марвелл и рад, что мне представилась возможность ей об этом сообщить, – заявил он, галантно протянув руку.

Ундина встала, смеясь.

– Наверное, это напомнило вам о старых временах – вы думали, мы с папой ссоримся? Но мы больше не ссоримся: он всегда соглашается со мной. – Она улыбнулась мистеру Спрэггу и обратила сияющий взгляд на Моффата.

– Как жаль, что мирный договор не был подписан несколько лет назад! – воскликнул тот со свойственной ему шутливой фамильярностью.

Они с Ундиной не виделись после ее замужества, а недавние злоключения Моффата совсем вытеснили его из ее мыслей. Однако его присутствие всегда будоражило ее, и даже поглощенность собой не скрыла от Ундины его цветущий, словно вопреки всему, вид. Он не выглядел проигравшим; вернее, выглядел человеком, не знающим, что проиграл, и глаза его искрились все той же насмешливой самоуверенностью, которая помогла ему пережить худшие времена в Апексе.

– Полагаю, вы пришли по делу? – спросил мистер Спрэгг, поднимаясь со стула. При этом он глянул на дочь, словно прося ее молчать.

– Конечно, сенатор, – ответил Моффат, склонный в шутку награждать собеседника высокими званиями. – Или, во всяком случае, я пришел задать вам вопросик, который может привести к делу.

Мистер Спрэгг прошел по кабинету и открыл дверь.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он, жестом приглашая Моффата идти вперед, но тот задержался и воскликнул:

– Никаких семейных тайн, миссис Марвелл! Кто угодно может направить на меня безжалостный луч света!

Когда дверь закрылась, Ундина в мыслях вернулись к собственным переживаниям. Ей не показалось странным, что у Моффата какие-то дела с ее отцом – скорее, она даже удивилась, что мистер Спрэгг по-прежнему так холоден к нему. Но на обдумывание этого вопроса у нее не было времени – слишком давили собственные проблемы. Она беспокойно бродила по кабинету, прислушиваясь к голосам за стенкой, делавшимся то громче, то тише, но не вникала в суть разговора.

Что ей сказать отцу, когда он вернется? Какой аргумент более всего подействует на него? Если у него и правда нет денег, она в ловушке: потеряет Ван Дегена, и ее прежняя жизнь будет тянуться бесконечно… Меряя кабинет нервными шагами, она остановилась перед покрытым пятнами зеркалом, висевшим в углу под стальной гравюрой с изображением Дэниела Уэбстера[12]. Даже старое, с изъянами зеркало не могло не отразить ее красоты, и это вселило в нее новую надежду. Несколько недель болезни придали щекам более утонченный овал и резче обозначили тени под глазами. Она стала краше, чем перед свадьбой. Нет, она не потеряет Ван Дегена! Все лицо, от узких век до чуть приоткрытых губ, осветила улыбка, словно луч солнечного света. Ничего не потеряно, раз она умеет так улыбаться! Кроме того, даже если у отца нет денег, всегда найдется какой-нибудь таинственный способ «добыть» их – в старые времена в Апексе он часто хвастался такими подвигами. Надежда крепла. Ундина доверчиво раскрыла глаза, и улыбка стала по-детски невинной. Отцу нравилось, когда она так на него смотрела…

Дверь открылась, и она услышала голос мистера Спрэгга:

– Нет, сэр, не буду – это мое последнее слово.

Отец вошел один и с мрачным видом грузно опустился на стул. Беседа, очевидно, закончилась внезапно. Ундина бросила на отца любопытный взгляд. Пожалуй, странное совпадение: Моффат пришел, когда она здесь…

– Чего он хотел? – спросила она, оглянувшись на дверь.

Мистер Спрэгг пожевал невидимую зубочистку.

– У него очередная дикая схема – какая-то сделка по недвижимости.

– Почему он пришел с этим к тебе?

Отец отвел взгляд и стал рыться в бумагах на столе.

– Наверное, всех остальных уже перепробовал. Он бы позвонил в дверь к дьяволу, если бы думал, что сумеет что-нибудь из него вытянуть.

– Думаю, он сильно навредил себе, давая показания по делу «Арарата»?

– Еще как. На сей раз ему конец.

Он произнес эти слова с долей удовлетворения. Дочь не ответила. Они сидели молча друг против друга. Их разделял заваленный бумагами стол. Краткий разговор об Элмере Моффате таил в себе скрытый смысл, словно подводное течение. Неожиданно Ундина склонилась над столом, глаза ее приобрели доверчивое выражение, а на лице расцвела невинная улыбка.

– Папа, ведь тогда я поступила, как ты хотел… Неужели сейчас ты не выслушаешь меня и не поможешь?