Жизненные повороты редко отмечены дорожными знаками; точнее, знак всегда есть, но, как правило, установлен на расстоянии – как уведомления о крутом холме или переходе через железнодорожные пути.

Размышляя об этом, Ральф Марвелл подумал, что для него знак был установлен более трех лет назад в роще падубов в Италии. В тот день чаша его жизни казалась наполненной до краев – так он считал тогда. Теперь же понял, что в какой-то момент она переполнилась: содержимое выплеснулось, оставив чашу пустой или, по крайней мере, обнажив на дне осадок, ранее скрытый нектаром. Теперь он знал, что уже не сможет смотреть на руку жены, не припоминая того, что прочел на ней в тот далекий день. На поверхности все было мило, но под розовыми линиями он разглядел предупреждение.

С тех пор его преследовал призрак – печальный дух его иллюзий. Каким-то образом он вдохнул в него жизнь, раскрасил яркими красками, придал ему вещественности посредством своей великой жажды – так человек вдыхает подобие жизни в дорогого сердцу утопленника, которого не в состоянии отпустить. Все это снизошло на него с болезненной отчетливостью наутро после разговора с женой на лестнице. Обдумывая его, он обвинил себя в том, что ему не удалось довести свои подозрения до логического конца, потому что он не осмеливался взглянуть правде в глаза. Но он знал: дело не в этом. Он боялся не правды, а очередной лжи. Если бы он думал, что она скажет: «Да, я была с Питером Ван Дегеном именно по той причине, о какой ты думаешь», – он бы смирился, выдержал бы удар как мужчина; однако она никогда бы так не ответила. Она продолжала бы увиливать, лгать, наблюдать за ним, пока он наблюдал за ней, и в этой игре, несомненно, в конце концов одержала бы победу.

По дороге домой от Эллингов уверенность в этом стала настолько невыносимой, что он едва не вскричал: «Можешь не смотреть на меня – я больше никогда не стану за тобой следить!» Но он молчал, зная, что она не поймет. Той же ночью, пока он поднимался за ней по лестнице в спящем доме, ему стало ясно, как мало она вообще понимает. Она ушла вперед, а он задержался внизу, чтобы запереть двери и погасить свет. Поднявшись наверх, он думал, она уже легла; но она стояла на лестничной клетке на том самом месте, где несколько часов назад он ждал ее. За ужином она сияла ярче всех. Всеобщее одобрение всегда разжигало в ней этот свет, и ореол вокруг нее еще не померк, пока она стояла в полумраке, сбросив с белых плеч сверкающий плащ.

– Ральфи… – начала она, положив нежную руку ему на плечо.

Он остановился, и она притянула его к себе. Их лица оказались совсем близко, и он увидел изгиб ее губ, ожидающих поцелуя. Все в ее лице тянулось к нему, от полумесяца век до ямочек в уголках губ. Он четко видел всю картину, но впервые не ощутил в крови огня. Как будто его поразила некая слепота, позволявшая глазу различать все цвета, но не пускавшая информацию в мозг.

– Спокойной ночи, – сказал он и прошел мимо.

Когда мужчина испытывает подобные чувства к женщине, он, несомненно, может рассуждать о ней беспристрастно. Утром это послужило Ральфу безрадостным утешением. Наконец пелена спала, и он прозрел. И что же он увидел? Лишь бессмысленность действий, которыми он вынуждает жену скрывать то, что уже нет нужды скрывать. Ван Деген – ее любовник? Скорее всего, нет – подозрение угасло так же быстро, как вспыхнуло. Она не стала бы так рисковать; к тому же ей нужно обожание, а не любовь. Она хотела получать удовольствие, а удовольствие, в ее представлении, заключалось в публичности, в открытости: оркестр, флаги, толпа, близкий контакт с желанием и чувство, что ты всегда в безопасности среди всего этого. Любая личная связь стала бы источником «беспокойства», а она терпеть не могла это чувство. Наверное, согласно странному общепринятому представлению, его «чести» ничто не угрожает: он может рассчитывать на ее супружескую верность. Но сейчас убежденность в этом значила для него не больше, чем заверения в честности каких-нибудь встреченных им на улице незнакомцев. Незнакомка – вот кем она всегда была для него. Внешне такая податливая, она никому не позволяла тронуть свое сердце.

Такие мысли преследовали Ральфа утром по дороге в контору. Когда его вновь поглотила рутина, странное ощущение отошло на второй план. Вот он опять за работой, как всегда; с виду ничего не изменилось. Цель осталась прежней: заработать деньги для жены и ребенка. Женщина, от которой он несколько часов назад отвернулся на лестнице, оставалась его женой и матерью Пола Марвелла. Она – неотъемлемая часть его жизни; внутренние разрушения не привели к внешним переменам. Чувство неизбежности принесло с собой неожиданную волну жалости. Бедная Ундина! Существо, воспринимающее мир поверхностно, пылинка в лучах удовольствия – такой ее создали боги. Он не желал «осуждать» ее сердце; он лишь сильнее стремился достичь его, просветить, пробудить в нем хоть часть той жалости, что переполняла его самого. Оба они – жертвы супружеского кораблекрушения; возможно, если перестать бороться, обоим будет проще пойти ко дну… Тем временем приближалось первое число месяца, грозившее принести все те же счета, и не было времени рассуждать о чем-то, кроме стараний оплатить их.

То, что муж смирился с испорченным днем рождения сына, удивило и слегка встревожило Ундину. С тех пор как она переделала подаренные на свадьбу украшения, отношения между домами на Вашингтон-сквер и Вест-Энд-авеню становились все более натянутыми, и немое неодобрение дам семьи Марвелл раздражало ее больше, чем высказанные вслух упреки. Она знала, как сильно Ральфа, должно быть, ранила последняя обида, нанесенная ею его родным, а еще испугалась, поняв, что он видел, как она возвращалась вместе с Ван Дегеном. Наверняка он ждал у окна. Пускай он всегда был доверчив, на сей раз у него, очевидно, была причина не верить ее словам, будто она приехала прямо из студии. В его молчании было что-то странное и в то же время тревожное; она решила, что должна либо добиться объяснения, либо заставить его обо всем забыть.

Так она думала, одеваясь, однако у Эллингов эти мысли развеялись, подобно призракам, под влиянием света и смеха. Никогда еще она не была так открыта удовольствиям. Наконец-то она заняла завидное положение красавицы, с которой общество вынуждено считаться, и будь у нее средства, чтобы пользоваться полученными возможностями, она была бы довольна и своей жизнью, и собой, и мужем. Она по-прежнему считала Ральфа «милым», когда он не докучал ей советами и не раздражал неспособностью оплатить счета. Чаще всего между ними вставал денежный вопрос; теперь же, когда Ван Деген своим предложением на время решил его, она смотрела на Ральфа более благосклонно – даже почувствовала, как к ней вернулась безликая симпатия, которую она когда-то испытывала по отношению к нему. Все понимали, что Клэр Ван Деген от него без ума, а Ундине всегда было приятно знать, что кто-то желает получить ее собственность. Настроение подняли и услышанные за ужином у Эллингов новости: в газетах написали о неожиданной победе Хармона Б. Дрисколла. Расследование дел треста «Арарат» таинственным образом застопорилось – выражаясь юридическим языком, было аннулировано, – а Элмер Моффат «потерпел поражение», как выразился сидевший рядом с ней Ван Деген.

– Вряд ли мы еще услышим об этом джентльмене, – с презрением сказал он.

Их веселые взгляды встретились, и Ундина воскликнула:

– Значит, Дрисколлы все же устроят маскарад?

– Я бы все равно устроил его для вас – разве вам это не пришлось бы по душе?

– О, можете тоже устроить, – ответила она, а он наклонился ближе и произнес:

– Богом клянусь, устрою – все, чего ни пожелаете.

Но по дороге домой ее страхи ожили. Равнодушие Ральфа казалось ей противоестественным. Он не вернулся к теме разочарования Пола, даже не попросил написать своей матери записку с извинениями. То, как Ван Деген глядел на нее за ужином – тот не умел смотреть украдкой, – ясно дало ей понять, что принятое ею одолжение потребует от нее частого появления в его обществе (хотя она по-прежнему была уверена, что сама будет ставить условия); было бы очень неприятно, если бы Ральф вдруг сделался подозрительным и скрытным.

До сих пор Ундина находила в браке больше преимуществ, чем недостатков, однако теперь это начало ей надоедать. Тяжело, когда за каждую попытку ухватить ту или иную возможность подвергаешься критике со стороны мужчины, хронически неспособного ухватить ее за тебя! Ральф пошел работать, чтобы добыть для нее больше денег; но «больше», конечно же, никогда не превратится в «много», и он не сумеет быстро достичь того уровня состоятельности, который является естественной данью мужчины женщине. Ундина чувствовала себя обманутой, пойманной в ловушку; невыносимо, что тот, кто ее разочаровал, еще и критикует ее поведение. Однако раздражение померкло вместе со страхами. Наутро после ужина у Эллингов Ральф вел себя как обычно. Ундина ожидала взрыва, но его не последовало, и она отнесла равнодушие супруга на счет отупляющего влияния «бизнеса». Неудивительно, что несчастные женщины, мужья которых постоянно «в городе», вынуждены искать сочувствия у других! Чек от Ван Дегена помог ей успокоиться, и недели до бала у Дрисколлов пронеслись в одно мгновение.

Бал оказался великолепным и полностью оправдал ее ожидания, а сама она чувствовала себя блистательной героиней «романов о высшем свете», за чтением которых убивала время в Апексе. Теперь у нее не было времени читать: каждый час был заполнен тем, что она называла жизнью, и этот триумфальный вечер поистине стал кульминацией всех ее острых ощущений. Что могло быть прекраснее: каждая женщина завидовала ее платью, но ни один мужчина не обратил на него внимания, восхищенный ею самой? Под их восторженными взглядами ее красота распускалась, словно цветы, что становятся ярче в лучах заката. И только пристальный взгляд Ван Дегена слишком уж давил на нее. Неужели он начнет «беспокоить» ее сильнее, чем те мелкие неприятности, от которых ее спас? Ундина не особенно тревожилась, по-прежнему будучи уверена, что сумеет за себя постоять; но ей не нравилось, что безмятежность ее существования что-то нарушает. Родители всегда называли ее «чувствительной».

К концу зимы ее вновь осадили финансовые проблемы. Свобода, достигнутая благодаря дару Ван Дегена, так ее взбудоражила, что она потеряла здравомыслие и пустилась в новые траты. Разумеется, Ундина не винила себя в расточительности; в конце концов, она не приобрела ничего ненужного. Ну, скажем, гостиная явно требовала ремонта, и Поппл, знавший толк в интерьерах, парой карандашных штрихов показал, как легко будет превратить ее в «историческую» французскую комнату с лепниной и купидонами – идеальные декорации для красивой женщины и ее портрета. Но Ундина, все еще надеясь покинуть Вест-Энд-авеню, героически устояла перед соблазном, обновив лишь шторы и ковер, а также купив пару хрупких позолоченных стульев, которые, как она сказала Ральфу, «будут прекрасно смотреться», когда они переедут. В ее устах это объяснение звучало еще одним доказательством ее экономности.

Отчасти из-за такого перенапряжения в середине зимы у нее случился «нервный срыв», и поскольку доктор прописал ей массаж и ежедневные прогулки в авто, возникла необходимость нанять миссис Хини и арендовать автомобиль с помесячной оплатой. Другие непредвиденные расходы – счета, которые в такие времена нагромождались неизвестно откуда, – возникли из-за тяжелой болезни малыша Пола. Болезнь выдалась долгая и дорогостоящая, пришлось нанять трех сиделок и часто прибегать к услугам врача. В эти дни тревога толкнула Ральфа на глупые, по мнению Ундины, траты, а когда мальчик пошел на поправку, доктора посоветовали деревенский воздух. Ральф тут же снял домик в Такседо, и Ундина, конечно, отправилась с сыном в деревню. Но она проводила с ним только воскресенья, а на неделе ездила в город, чтобы, как она говорила, быть с мужем. Пришлось, пусть и недолго, содержать два дома, что нанесло серьезный удар по кошельку Ральфа. Вот так и вышло, что счет за платье для бала-маскарада остался неоплаченным, и Ундина лишь рассеянно удивлялась, куда исчезли деньги Ван Дегена. К ее огорчению, вскоре стало ясно, что Ван Деген тоже этому удивляется: его чек явно не принес дивидендов, на которые он рассчитывал, и однажды, приехав на обед в Такседо, он откровенно ей все высказал.

После обеда они сидели в гостиной с низким потолком, которую Ундина, как обычно, заполнила подушками, цветами и прочими мелочами, – ибо человек должен придавать любой обстановке «домашний уют», даже если это противоречит его образу жизни. Ундина, осознававшая интимное очарование этих декораций, равно как и свою свежесть и цветущую красоту, прекрасно с ними сочетавшиеся, не сомневалась, что сумеет удержать друга в состоянии восторженного подчинения. Но по мере усиления восторгов Питер становился все менее покорным, и в какой-то момент для спасения положения Ундине пришлось призвать на помощь всю свою изворотливость. Дать ему отпор было легко – в немалой степени еще и потому, что его физическое присутствие всегда вызывало у нее смутное, инстинктивное чувство протеста; куда труднее было смягчить отказ обещанием, чтобы игра продолжала волновать и сбивать его с толку. Наконец он высказал все без обиняков. Он стоял перед ней; его обычно бледное лягушачье лицо неприятно раскраснелось, и глазами джентльмена в модном пальто, обычно вздыхавшего по ней, на Ундину смотрела примитивная особь мужского пола.

– Послушайте, оплата в рассрочку – это хорошо, но вы ведь даже этого не делаете, не так ли? – Она упрямо не давала ему подойти ближе. – Так или иначе, пожалуй, еще поднакоплю проценты. Прощаюсь с вами до возвращения из Европы.

Это заявление застало ее врасплох.

– Из Европы? Когда же вы отплываете?

– Первого апреля. Хороший день для дурака, чтобы признать свою глупость. Я побежден и потому бегу.

Она опустила глаза, рассеянно теребя подаренное им жемчужное ожерелье. Вдруг она поняла, чем опасен для нее его отъезд. Ступив на борт «Колдуньи», он будет для нее потерян – его захватят старые связи. Однако если она будет с ним «мила», как он просил, – достаточно «мила», чтобы удержать его, – это может кончиться не в ее пользу. До сих пор она позволяла себе свободно дрейфовать на волнах приключений, но теперь увидела конечный пункт их плавания. Раз она так старалась удержать его, «играла» с ним с таким мастерством и терпением, значит, ее цель – не просто преходящие развлечения и удобство, а нечто более ценное. Признаться в этом она не смела даже себе. В свете сего открытия она сочла необходимым прикинуться абсолютно равнодушной.

– Ах, как же вам повезло! Значит, и в самом деле прощаемся, – бросила она в ответ, встретив его хмурый взгляд жалобной улыбкой.

– О, вы, конечно, появитесь в Париже позже – чтобы купить наряды для Ньюпорта.

– Париж? Ньюпорт? Их нет на моей карте! Когда у Ральфа найдется время, мы уедем в Адирондак ради мальчика. Надеюсь, мне там не понадобятся парижские наряды! Впрочем, неважно, – смеясь, заключила она, – ведь меня не увидит никто из тех, до кого мне есть дело.

Ван Деген вторил ее смеху.

– Ну, бросьте – не будьте так жестоки к Ральфу!

Чуть покраснев, она опустила глаза.

– Не стоило так говорить, да? Но, по правде говоря, я несчастна и немного обижена…

– Несчастны? Обижены? – Он вновь оказался рядом. – Почему? Что случилось?

Она сурово посмотрела на него.

– Думала, вам будет труднее меня покинуть.

– Ах, это ненадолго – ведь необязательно же надолго, да? – Он заметно смягчился. – Ужасно, что вы связаны по рукам и ногам. Только представьте себе – все лето гнить в Адирондаке! Почему вы это терпите? Вы не должны всю жизнь быть связаны девичьей ошибкой.

Ее ресницы чуть дрогнули.

– Разве не все мы, женщины, связаны ошибками? Не будем говорить о таких вещах! Ральф ни за что не позволит мне поехать за границу без него. – Помолчав, она быстро подняла глаза: – В конце концов, даже лучше, что мы прощаемся, раз уж я плачу за другую ошибку тем, что меня так печалит ваш отъезд.

– Другую ошибку? Почему вы это так называете?

– Потому что я неправильно вас поняла – или вы меня. – Она продолжала грустно улыбаться. – Некоторые раны лучше всего лечит перерыв.

Он ответил на ее улыбку громким вздохом. Она почувствовала, что он вновь угодил в ее сети.

– Все-таки возьмем паузу?

– Разве не вы только что это предложили? Так или иначе, возможно, это к лучшему, ведь нам придется расстаться на несколько месяцев.

Джентльмен в пальто вновь ушел на второй план; ей показалось, она дрожит, предчувствуя победу.

– Черт подери, – выпалил он, – вам не помешает смена обстановки, вы выглядите очень усталой. Почему бы вам не уговорить матушку сопровождать вас в Париж? На это Ральфу нечего будет возразить.

Она покачала головой.

– Вряд ли она сможет себе это позволить, даже если бы мне удалось убедить ее оставить отца. Вы же знаете, в последнее время дела у отца идут неважно. Я бы не хотела просить у него денег.

– Ах, эта ваша проклятая гордость! – Он подбирался все ближе. – Было бы так просто, если бы я вам хоть немного нравился…

Она замерла на своем краю дивана.

– Мы, женщины, не можем исправить свои ошибки. Не причиняйте мне дополнительную боль, напоминая о них.

– О, глупости! Деньги могут все. Позвольте же мне облегчить ваше положение.

Она снова покраснела и быстро, намеренно посмотрела ему в глаза. Пора разыграть последнюю карту.

– Вы, кажется, забываете, что я… замужем, – сказала она.

Ван Деген молчал. На секунду ей показалось, что он вот-вот упадет поверженный к ее ногам. Но он упорно сидел на месте, и, когда их взгляды встретились, его затуманенные страстью глаза прояснились, как будто на смену воздыхателю вдруг пришел ловкий делец.

– Черт подери, так и я женат! – ответил он, и Ундина поняла, что в этом он все-таки одержал над ней верх.