В гостиной Дагонетов горели лампы, и миссис Фэйрфорд, в который раз нетерпеливо пройдясь по комнате, отдернула штору из потертого шелка и вгляделась в темноту площади. Потом вернулась к камину, где стоял, прислонившись к белой мраморной каминной полке между двумя строгими кариатидами, Чарльз Боуэн.

– Ее не видно. Она просто забыла.

Боуэн сверил свои часы с высокими часами в стиле ампир.

– Уже шесть. Почему бы не телефонировать еще раз? Должно быть, это ошибка. Возможно, она знает, что Ральф прибудет позже.

Лора рассмеялась.

– Я не замечала, чтобы она так уж внимательно следила за передвижениями Ральфа. Я только что звонила, и прислуга сказала, что ее нет с двух часов. Няня ждала до половины пятого, не желая выезжать без разрешения, а теперь для Пола уже слишком поздно.

Она отошла в дальний конец комнаты, где сквозь приоткрытые двери в блестящей столешнице из красного дерева отражался украшенный цветами торт, на вершине которого догорали две свечки.

– Погасите их, пожалуйста, – обратилась она к кому-то в глубине комнаты; затем, закрыв двери, повернулась к Боуэну.

– Как же неудачно! Дедушка отказался от поездки, мама отменила встречу в больнице, из-за чего на нее накинулся весь комитет. А Хенли! Я даже заставила Хенли пропустить игру в бридж! Он сбежал незадолго до вашего прихода. Ундина обещала привезти мальчика в четыре. И это далеко не первый раз: она постоянно нарушает договоренности.

– У нее их так много, что какие-то неизбежно будут нарушены.

– Ей следует быть более разборчивой! Теперь, когда Ральф допоздна занят на работе, с ее стороны жестоко куда-то таскать его каждый вечер. Недавно он сказал, что уже целый месяц не ужинал дома. Похоже, Ундина не замечает, как много он работает.

Боуэн задумчиво рассматривал догорающий огонь в камине.

– Нет… Но с чего ей это замечать?

– С чего? Чарльз, ну в самом деле!..

– С чего ей это замечать, если она ничего об этом не знает?

– Она может ничего не знать о сути его работы, но должна понимать, что именно ее неумеренные траты вынудили его за нее взяться. – Миссис Фэйрфорд с упреком посмотрела на Боуэна. – Можно подумать, будто вы на ее стороне!

– А что, уже пора принимать чью-то сторону? Я бы хотел быть беспристрастным. Я бы хотел взглянуть на проблему американских браков в целом.

Миссис Фэйрфорд со вздохом опустилась в кресло.

– В таком случае вам лучше поторопиться! Большинство браков распадаются слишком быстро, не успеваешь их классифицировать.

– Вынужден признать, для этого требуется активный ум. Но слабое место почти всегда одно и то же, так что со временем понимаешь, на что обращать внимание.

– Что вы называете слабым местом?

Он помолчал.

– То, что среднестатистический американец смотрит на жену свысока.

Миссис Фэйрфорд подскочила, словно пружина.

– Значит, таков ваш парадоксальный вывод?

Боэун принялся мягко отстаивать свою точку зрения:

– А что, разве тому нет доказательств? Разве мужчина позволяет женщине разделять с ним настоящую жизнь? Насколько он полагается на ее суждения и помощь в серьезных делах? Взять, к примеру, Ральфа: говорите, ее траты заставляют его работать в поте лица. Однако проблема не в этом. Когда мужчина трудится в поте лица ради женщины – это нормально. Ненормально – ничего ей об этом не рассказывать.

– Рассказывать? Это Ундине-то? Да она умрет от скуки!

– Верно. Даже почувствует себя оскорбленной. Но почему? Потому что это противоречит обычаю страны. И кто в этом виноват? Опять мужчина. Я имею в виду не Ральфа, а весь его вид – homo sapiens, Americanus. Почему мы не научили женщин интересоваться нашей работой? Просто потому, что сами недостаточно интересуемся ими.

Миссис Фэйрфорд вновь рухнула в кресло и застыла, глядя в головокружительную бездну, над которой она будто повисла, захваченная потоком его мыслей.

– Вы? Американские мужчины… Самые трудолюбивые, скромные, готовые к самопожертвованию…

– Да, и самые равнодушные. В этом вся суть. «Трудолюбие» – не аргумент против равнодушия. Трудиться ради женщины – часть старой американской традиции; многие жертвуют жизнью ради устоев, в которые давно перестали верить. Впрочем, в этой стране страсть зарабатывать деньги возникла раньше, чем понимание, как их тратить, и американец купает жену в роскоши, потому что не знает, что еще делать с деньгами.

– Хотите сказать, мужчина тратит деньги на жену лишь оттого, что ему не хватает воображения?

– Необязательно. Но ему явно не хватает воображения на то, чтобы дать ей что-то еще. Оглядитесь по сторонам, и вам станет ясна моя мысль. Почему европейская женщина куда больше интересуется делами мужчины? Да потому, что она для него так важна, что он вводит ее в курс своих дел! Она не приложение, как здесь; она в самом центре картины. Я не хочу сказать, что Ральфу неинтересна собственная жена. Он – страстное, трогательное исключение. Но даже он вынужден подчиняться окружающей среде, где все романтические ценности поставлены с ног на голову. Где проходит настоящая жизнь большинства американских мужчин? В гостиной какой-нибудь дамы или в конторе? По-моему, ответ очевиден. В разных полушариях разный эмоциональный центр притяжения. В старом обществе это любовь, а в нашем новом – бизнес. В Америке настоящее crime passionnel – «крупная кража». Куда интереснее рушить железные дороги, нежели браки.

Боэун прервался, чтобы закурить новую сигарету, потом продолжил:

– Не в этом ли разгадка наших легких разводов? Если бы мы, как древние варвары, любили женщин по-собственнически, думаете, мы могли бы так легко от них отказываться? Настоящий парадокс заключается в том, что мужчины, приносящие самые значительные материальные жертвы ради своих женщин, в романтическом плане не делают для них почти ничего. И каков результат? Как мстит за себя женщина? Я им искренне сочувствую, несчастным обманутым бедняжкам, когда вижу их жалкие попытки обманом вытянуть у занятого мужчины объедки, которые он готов им бросить: деньги, авто, платья, – и вот они притворяются и перед собой, и перед другими, что в этом вся суть жизни! О, я знаю, что вы скажете. Согласен, притворства со временем становится все меньше и меньше. Они все чаще уступают силе внушения, но, думается мне, иногда встречаются еще те, кто видит всю эту чепуху насквозь и понимает, что деньги, авто и платья – всего лишь крупная взятка, которую им платят, чтобы они не путались у мужчин под ногами!

Миссис Фэйрфорд встретила эту пылкую тираду изумленным молчанием, но, когда наконец нашла в себе силы, пробормотала:

– А Ундина – одно из исключений?

Собеседник с улыбкой нанес удар.

– Нет… Она – чудовищно идеальный плод системы, полнейшее доказательство ее триумфа. Жертва и исключение в данном случае – Ральф.

– Ах, бедный Ральф! – Миссис Фэйрфорд вскинула голову. – Кажется, он идет. Наверное, – шепотом добавила она, – мы не сможем предложить ему вашу теорию в качестве объяснения, почему его жена забыла о дне рождения ребенка?

Боуэн вздохнул вместе с ней и как будто поставил точку в разговоре, затем молча встал. Открылась дверь, и вошел Ральф Марвелл.

– Здравствуй, Лора! Привет, Чарльз… Вы тоже празднуете? – Ральф повернулся к сестре. – С моей стороны ужасно некрасиво так опаздывать, я не смею смотреть сыну в глаза! Но я задержался в городе, чтобы обеспечить его будущие дни рождения. – Он ответил на поцелуй миссис Фэйрфорд. – Только не говорите, что праздник уже кончился и виновника торжества уложили спать!

Он стоял перед ними чуть раскрасневшийся и тихо посмеивался. Сквозь напускное веселье проглядывала затяжная усталость, что подтверждали полные тревоги глаза. Бросив взгляд в сторону Боуэна, миссис Фэйрфорд позвонила в звонок.

– Сядь, Ральф. Ты, верно, устал. Сейчас подадут чай.

Он рухнул в кресло.

– Я летел на всех парах… Но, может, мне лучше присоединиться к празднующим? Где они?

Он прошел в дальний конец комнаты и распахнул двери в столовую.

– Привет… Куда все подевались? Какой шикарный торт! – Он подошел к столу. – Надо же, его еще не разрезали!

– Сначала выпей чаю, – предложила миссис Фэйрфорд.

– Нет-нет, чай после, благодарю. Они наверху, с дедом? Мне нужно помириться с Ундиной…

Сестра взяла его под руку и подвела обратно к камину.

– Ундина не пришла.

– Не пришла? А кто же привез мальчика?

– Его тоже нет. Поэтому торт не резали.

Ральф нахмурился.

– В чем же дело? Он болен? Или что-то случилось?

– Ничего не случилось, с Полом все в порядке. Судя по всему, Ундина просто забыла. Она не появилась дома в условленный час, няня долго ждала ее, а теперь уже поздно.

Его глаза помрачнели, но он лишь беззвучно рассмеялся и достал портсигар.

– Бедный малыш Пол… Бедный ребенок! – Он подошел поближе к огню. – Да, пожалуй, выпью чаю.

Он вновь опустился в кресло с усталым видом, как будто какое-то мощное бодрящее средство вдруг перестало действовать, но еще до того, как подали чай, он бросил взгляд на часы и вновь вскочил.

– Нет, так не пойдет. Я должен бежать домой, повидать бедного малыша перед ужином. А как же мама… и дед? Хочу поговорить с ними… Надо извиниться за Пола!

– Дедушка спит. А маме пришлось бежать на отложенное собрание комитета. Она ушла, как только стало ясно, что Пола не привезут.

– Ах, понятно… – Ральф снова сел. – Да, покрепче, пожалуйста. У меня выдался чудовищно утомительный денек.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза и держа в руке нетронутую чашку. Боуэн ушел, а Лора исподлобья молча наблюдала за братом, делая вид, что занята чайником. Наконец Ральф выпил чай и отставил пустую чашку; затем сложил руки за головой и апатично уставился в огонь. Но неожиданно ожил и вскочил на ноги. С улицы донесся звук рожка автомобиля, послышался шум колес.

– Это Ундина! Не представляю, что ее так задержало…

Он подбежал к двери… Вошла Клэр Ван Деген. Увидев его, она с удовольствием пробормотала:

– Какая удача – застать тебя здесь! Нет, не удача – я пришла, потому что знала, что ты будешь здесь. Он ко мне вообще не подходит, Лора. Приходится отлавливать его, чтобы хоть одним глазком взглянуть!

Стройная и похожая в своих длинных мехах на тень, она наклонилась поцеловать миссис Фэйрфорд и повернулась к Ральфу.

– Да, я знала, что найду тебя здесь. Знала, что у мальчика день рождения, и принесла ему подарок: вульгарно дорогой дар от Ван Дегенов. У меня не осталось воображения, чтобы подобрать что-нибудь подходящее, что-то, для чего нужны чувства, а не деньги. Теперь, когда я ищу подарок, я никогда не говорю продавцу: «Хочу то-то и то-то». Я просто говорю: «Дайте что-нибудь, что стоит столько-то».

Она достала из муфты сверток.

– Где жертва моей вульгарности? Позвольте мне сокрушить его мощью моего богатства.

Миссис Фэйрфорд вздохнула:

– Клэр… Клэр!

Ральф улыбнулся кузине.

– К сожалению, тебе придется наделить меня полномочиями передать ему подарок. Праздник окончен, ты опоздала.

– Как же так, – удивилась она, – ведь я только что рассталась с Мэйми Дрисколл, и та говорила, что Ундина еще несколько минут назад была у Поппла в студии. Он устроил прием в честь показа картины.

– Поппл устроил прием? – Ральф притворно ужаснулся. – Ах, ну в таком случае… Разве в обществе Поппла можно не забыть о времени?

К нему вернулся его обычный непринужденный тон, и Лора заметила, что слова миссис Ван Деген разогнали его тревогу. Он повернулся к кузине.

– Доверишь мне свой подарок для мальчика?

Клэр вручила ему сверток.

– Жаль, что не смогу сама отдать ему. Я сказала то, что сказала, потому что знала: именно так вы с Лорой и подумаете. Но на самом деле это всего лишь старая тарелка Дагонетов, которая досталась мне от нашей уважаемой прабабки.

– Как же… Семейная реликвия, из которой ты ела кашу? – Ральф схватил ее руку и поцеловал. – Как мило с твоей стороны!

Она окинула его странным взглядом.

– Мог бы сказать: «Это на тебя похоже». Но ты не помнишь, какая я. – Она отвела взгляд и посмотрела на часы. – Уже поздно, мне пора. Иду на большой ужин у Эллингов… Тебе, наверное, тоже туда, Ральф? Позволь отвезти тебя домой.

В авто Ральф молча откинулся на спинку сиденья. Колени им прикрыли пледом. Клэр теребила какие-то золоченые безделушки на полочке у локтя. Приятно, когда тебя просто везут по многолюдным улицам, а от присутствия рядом Клэр на душе почему-то стало легко.

Женское общество уже давно не избавляло его от напряжения, а нагоняло бесконечный ужас, вызываемый мелкими домашними обманами, уклончивостью, недосказанностью. Перемены наступали постепенно – одно разочарование сменялось другим; но был момент, послуживший чертой, переступив которую, невозможно было вернуться назад. За месяц или два до рождения сына Ральф просматривал запоздавшие счета из Парижа и увидел счет от ювелира, которого однажды застал за тайной беседой с Ундиной. Сумма была невелика, но в глаза ему бросились две позиции. «Новая оправа для кулона с жемчугом и бриллиантами. Новая оправа для кольца с сапфирами и бриллиантами». Кулон с жемчугом и бриллиантами – подарок матери на свадьбу. Кольцо он подарил Ундине на помолвку. В тот момент он даже не подумал о том, что и то и другое – семейные реликвии, не менявшиеся несколько поколений; его лишь ранил обман жены. В Париже она заверила его, что не станет переделывать украшения. Вскоре после возвращения в Нью-Йорк он стал замечать, что она не носит обручальное кольцо. Потом она сняла и все остальные и в ответ на его расспросы сказала, что в ее нынешнем нездоровом состоянии кольца ей «мешают». Теперь он понял, что она обманывала его, и, забыв обо всем, пошел к ней со счетом в руке. Ее слезы и волнение тут же заставили его раскаяться. Разве сейчас подходящее время мучить ее такими пустяками? Его гнев, казалось, заставил ее дрожать от неподдельного страха, при виде чего он тут же простерся ниц, моля о прощении. В конце концов она простила его и надела кольцо в новой оправе…

Рождение сына стерло из памяти эти унизительные события; однако со временем Марвелл обнаружил, что они не исчезли, а лишь скрылись из виду. На самом деле тот случай был серьезнее, чем казалось: он высветил новую грань характера жены. Он уже простил ей ложь о ювелире; куда сильнее его ранило, что она даже не понимала, какую боль причинила ему, уничтожив старые драгоценности. Даже после того, как они объяснились друг с другом, она по-прежнему считала, будто он злится только потому, что она солгала ему; осознание того, что она совершенно не понимает тех чувств, на которых основывается его духовная жизнь, ознаменовало новый этап их отношений. Он не думал об этом, сидя рядом с Клэр Ван Деген, но это усиливало ту неумолчную тревогу, из-за которой он живее отзывался на сострадание кузины, на ее скромное, невысказанное понимание. В конце концов, их объединяла общая кровь, одни и те же традиции. Она была легкомысленной и фривольной, не имела ни силы воли, ни глубины убеждений; но она была искренней в своих слабостях, никогда не солгала бы ему, не воспользовалась бы его чувствами.

Волнение Клэр постепенно улеглось, и она заговорила тихим голосом, словно в ответ на его тайные мысли. Они не обсуждали ничего личного, только всякие мелочи: ужин и танцы, на которых скоро должны будут встретиться, костюм, который она подобрала для бала-маскарада у Дрисколлов, неутихающие слухи о финансовых неудачах старика Дрисколла и загадочную личность Элмера Моффата, за чьими маневрами на Уолл-стрит свет начинал увлеченно следить. Когда Ральф после года брака отказался от своей профессии и стал партнером в фирме по продаже недвижимости, он впервые в жизни столкнулся с драмой «бизнеса», и всякий раз, как ему удавалось абстрагироваться от собственной работы, он с определенным интересом наблюдал ожесточенное столкновение сил в этой сфере. Слухи, ходившие о Моффате в городе, как будто выделяли его из толпы обычных дельцов: рассказы о его хладнокровии, ленивом великодушии, веселой отстраненности, с которой он держался в пылу деловых споров, где возникал конфликт интересов. Его также окружал ореол тайны, еще более усиливая интерес к нему: казалось, никто не знает, откуда он взялся и как заполучил информацию, которая сейчас делала его столь грозным противником.

– Я бы хотел на него взглянуть, – сказал Ральф. – Должно быть, это хороший образец тех немногих живописных типов, что у нас имеются.

– Да, было бы интересно его отловить, хотя самые живописные типы с Уолл-стрит в гостиной обычно скучнее всех, – задумалась Клэр. – Но разве Ундина его не знает? Кажется, я видела их вместе.

– Ундину и Моффата? Получается, ты его знаешь? Ты с ним знакома?

– Нет, незнакома, но я его видела. Кажется, это было несколько лет назад. Да… В театре, сразу после того, как ты объявил о помолвке. – Ее голос слегка задрожал, как будто она боялась, что он поймет причину, по которой она помнит точную дату. – Ты пришел к нам в ложу, – продолжала она, – и я спросила, как зовут краснощекого мужчину рядом с Ундиной в партере. Ты не знал, но кто-то сказал нам, что это Моффат.

Ее тон поразил Марвелла сильнее, чем ее слова.

– Странно, что Ундина ни разу о нем не упоминала, если они знакомы, – равнодушно ответил он.

Авто притормозило у его дома, и Клэр, протянув Ральфу руку, впервые посмотрела ему в глаза.

– Почему ты не приходишь меня проведать? Я так по тебе скучаю, – сказала она.

Он сжал ее ладонь и ничего не ответил, но после того как авто укатило, еще какое-то время стоял на тротуаре, глядя ему вслед.

Когда он вошел, в коридоре было темно, а в маленькой, заставленной мебелью гостиной – пусто. Горничная сообщила, что миссис Марвелл еще не вернулась, и он поднялся в детскую. Но на пороге его встретила няня и шепотом попросила не шуметь, поскольку успокоить мальчика после испытанного днем разочарования было нелегко. Ей только что удалось уложить его спать. Ральф ушел к себе и рухнул в старое, еще времен колледжа, кресло, в котором четыре года назад ночь напролет предавался мечтам об Ундине. У него не было своего кабинета; пришлось втиснуть в маленькую спальню картины, книжные шкафы и другие реликвии юности. Среди них его захлестнуло воспоминание о той, другой ночи – ночи, когда он услышал «зов»! Тогда он по глупости не распознал его значения, а теперь вдвойне чувствовал себя посмешищем, ибо до сих пор пребывал в его власти. Пламя любви, распалявшее страсть к жене, теперь едва теплилось; всем надеждам на преображение, всем иллюзиям пришел конец, но они оставили после себя неутолимое желание ее близости, ее улыбки, ее прикосновения. Вся его жизнь сводилась к бесконечным усилиям получить эти милостивые дары посредством той или иной уступки: он пожертвовал литературными проектами, сменил профессию на чуждый ему по духу бизнес и постоянно пытался заработать достаточно, чтобы удовлетворить ее растущие требования. Вот куда привел его «зов»… Часы пробили восемь, но одеваться, пока не придет Ундина, было бессмысленно, и он вытянулся в кресле, взял трубку и вечернюю газету. Мимолетное раздражение испарилось; после работы он, как правило, слишком уставал, чтобы поддерживать в себе эти чувства. Но он ждал с любопытством – с каким-то отстраненным любопытством, – какой предлог придумает Ундина, чтобы объяснить свое опоздание, и как будет оправдываться, что забыла о дне рождения ребенка.

До половины девятого он читал, затем встал и лениво подошел к окну. Ни одна карета, ни одно авто не появилось из-за угла на безлюдной улице, откуда он ожидал появления Ундины, и Ральф рассеянно посмотрел в противоположную сторону. Там тоже было почти пусто, настолько пусто, что он за несколько кварталов разглядел сияющие фонари большой прогулочной машины, мчавшейся по улице со стороны Морнингсайда. По мере приближения ее скорость падала, и вот она прижалась к бордюру и остановилась у его двери. В свете уличного фонаря он узнал в выпрыгнувшей из машины женщине свою жену, а в ее облаченном в меха спутнике – знакомого мужчину. Авто помчалось прочь, а Ундина взбежала на крыльцо. Ральф вышел на лестничную клетку. Она поднималась быстро, как будто надеялась пробраться к себе незамеченной; заметив его, она остановилась и запрокинула голову. Свет падал на ее растрепанные волосы и сияющее лицо.

– Ну как? – сказала она, улыбаясь ему.

– Тебя весь день ждали на Вашингтон-сквер. День рождения мальчика так и не отпраздновали, – сообщил он.

Она покраснела, но тут же бросила в ответ:

– Почему, что случилось? Почему няня не отвезла его?

– Ты обещала приехать за ним, вот она и ждала.

– Но я звонила…

«Это ложь?» – спросил он себя, а вслух сказал:

– Откуда?

– Из студии, конечно… – Она распахнула плащ, будто подтверждая правдивость своих слов. – Позирование заняло больше времени, чем обычно… Он никак не мог разобраться с платьем…

– Я думал, он устроил прием с чаем.

– Он выпил чаю потом; он всегда так делает. И пригласил пару человек взглянуть на мой портрет. Это меня тоже задержало. Я не знала, что придут гости, а когда они появились, уже не могла просто взять и сбежать. Это выглядело бы так, словно мне не понравилась картина. – Она замолчала, и какое-то время они пристально разглядывали друг друга. – Кто тебе сказал, что там был чай?

– Клэр Ван Деген. Мы виделись у моей матери.

– Значит, все же нашлось кому тебя утешить!..

– Няня не получала никаких сообщений. Мои родные страшно расстроены, а бедный ребенок все глаза выплакал.

– Господи! Ну и суматоха! Но я могла бы догадаться, что мое сообщение не доставят. В глазах твоих родных всегда виновата только я.

С видом уязвленной гордости она направилась к себе, но он ее задержал.

– Ты только что из студии?

– Да. Уже очень поздно. Мне пора переодеться. Между прочим, мы ужинаем у Эллингов.

– Знаю… Как ты приехала? На такси?

Она обратила на него прозрачный взор.

– Нет. Не смогла поймать, поэтому меня подвез Питер. Он сущий ангел. Я вся окоченела. Мы ехали в его открытом авто.

На щеках ее по-прежнему играл румянец, нижняя губа чуть подрагивала. Ральф затеял весь этот разговор исключительно для того, чтобы иметь возможность сказать: «Если ты прямиком из студии, почему я видел, как вы ехали со стороны Морнингсайда?»

Без этого в допросе не было никакого смысла. Он бы только зря пожертвовал своей гордостью. Но теперь, когда они стояли друг перед другом, едва ли не касаясь, она вдруг показалась ему совершенно чужой и далекой, и вопрос так и не сорвался с его губ.

– Это все? – с легкой улыбкой спросила она.

– Да. Лучше переоденься, – сказал он и направился к себе в спальню.