Он не предполагал застать Ундину дома, но на лестнице столкнулся с миссис Шэллум, и та бросила ему из-под полей огромной шляпы:

– Да, она у себя, но лучше пойдемте со мной, выпьем чаю в «Люксе». Кажется, мужья там лишние!

Ральф со смехом ответил, что мужьям самое время появиться, и миссис Шэллум, мчась дальше, воскликнула:

– Я все равно вас подожду!

В гостиной Ральф застал Ундину за чайным столиком; напротив нее, лениво вытянувшись, лениво восседал Питер Ван Деген. Выглядел он как дорогой гость.

При виде Ральфа он не сдвинулся с места, очевидно посчитав, что при их достаточно близком родстве можно просто кивнуть и ограничиться одним словом приветствия. Питер склонен был заблуждаться относительно близости родства, и Ральф первым делом взглянул на Ундину, оценивая, как это повлияло на нее. Но глаза ее лучились, как всегда во время веселой, шумной беседы; ее лицо в такие минуты напоминало ярко освещенные всеми софитами театральные подмостки. Марвеллу не очень понравилось, что эта иллюминация зажглась благодаря мужу его кузины; он считал Питера скучным на людях и невыносимым при близком общении. Но он уже почти смирился с неразборчивостью Ундины, а его собственная манера общения с Питером всегда смягчалась его симпатией к Клэр.

Он выслушал с напускным добродушием предложение Питера провести вечер в любительском театре вместе с мистером и миссис Харви Шэллум и тоже рассмеялся, когда Ундина со смехом заявила:

– О, Ральф не пойдет – он любит только тот театр, где расхаживают в простынях и говорят стихами. Ты ведь на такое сегодня ходил? – прибавила она, обратив на него лучи своей улыбки.

– Что? Одно из этих длиннющих представлений во «Франсэ»? Бог ты мой, Ральф, неудивительно, что твоя жена тоскует по «Фоли-Бержер»!

– Вовсе ей не нужно тосковать, дружище. Мы никогда не мешаем порокам друг друга.

Питер спокойно закурил, хотя ему этого никто не предлагал.

– Ах, вот в чем секрет домашнего счастья. Женись на той, кому нравится все, что не нравится тебе, но ухаживай за той, с кем у вас общие интересы.

Ундина рассмеялась, оценив шутку.

– Но ведь это обрекает Ральфа на таких скучных девиц. Представляете, какой женщине понравятся его любимые пьесы?

– О, отлично представляю. Моя жена их обожает, – с усмешкой сказал гость, поднимаясь.

Ральф бросил:

– Так что нечего меня жалеть!

В смехе Ундины прорезались жесткие нотки, всегда присутствовавшие при упоминании о Клэр.

– Значит, завтра вечером в «Пэйяре», – заключил Ван Деген. – А что насчет другого дельца – тоже по рукам? Предоставлю вам определиться с датой.

Они, смеясь, обменялись кивками, будто намекая на общие дела, к которым Ральф, очевидно, не имеет отношения. Он не мог не задуматься: насколько длинную программу развлечений они составили? Ему не нравилось, что Ундину будут слишком часто видеть в обществе Ван Дегена, чью репутацию в Париже вовсе не улучшали его нью-йоркские связи; однако он не хотел мешать ее удовольствию. Он все еще раздумывал, что сказать, когда дверь затворилась и жена весело повернулась к нему.

– Я так рада, что ты пришел! У меня для тебя отличные новости! – Она легонько коснулась его руки.

Этого прикосновения и тона хватило, чтобы развеять его тревогу, и он ответил, что ему повезло застать ее дома: он-то полагал, она отдыхает после тяжелого дня за чайным столиком в «Нуво-Люксе».

– Ах, я почти ничего не купила и гуляла недолго. – Она обратила к нему сияющее лицо. – Как думаешь, чем я занималась? Пока ты сидел в своем чопорном старом театре и думал о деньгах, которые я трачу (ой, не прикидывайся – знаю, именно об этом ты и думал!), я сэкономила тебе сотни, тысячи долларов. Тебе не придется платить за пароход!

Ральф рассмеялся, искренне восхищаясь ее красотой. Когда Ундина так сияла, ему становилось все равно, какие глупости она говорит.

– Великолепная женщина! Как ты это сделала? Отменила заказ на диадему?

– Тебе прекрасно известно, что я не такая дурочка, какой ты меня выставляешь! – Она отошла на расстояние вытянутой руки и загадочно кивнула. – Ни за что не угадаешь! Я заставила Питера Ван Дегена пригласить нас плыть с ним домой на «Колдунье». Как тебе такое?

Она триумфально засмеялась, будто не сомневаясь в том, какой эффект произведет это заявление.

Ральф уставился на нее.

– На «Колдунье»? Ты его заставила?

– Ну, убедила, уговорила. Он загорелся этой идеей, но вряд ли она пришла бы ему в голову до визита к нам.

– Да уж! – воскликнул Ральф. – Ему бы не хватило наглости.

– Ну, в любом случае, я его заставила! Какая удача, правда?

– Удача? – Он застонал от ее упрямой наивности. – Думаешь, я позволю тебе пересечь океан на борту «Колдуньи»?

Она нетерпеливо передернула плечами.

– Ты так говоришь, потому что твоя кузина на ней не плавает.

– Как раз потому, что приличной женщине там не место.

– Если так, то в этом виновата сама Клэр. Все знают, она от тебя без ума, и ее муж это чувствует. Потому и крутит романы с другими женщинами.

От гнева у нее покраснели щеки, брови черной полосой нависли над сверкающими глазами. Даже ужасаясь словам жены, Ральф ощущал буйный жар ее красоты. Но в нем впервые заговорила скрытая обида, и он ответил не менее гневно:

– Это он с тобой поделился столь ценными наблюдениями?

– Думаешь, мне надо ждать, пока он со мной поделится? Да об этом всем известно – в Нью-Йорке каждый знает, что она вышла из себя, когда ты женился. Поэтому она всегда относилась ко мне с такой неприязнью. Если ты откажешься плыть на «Колдунье», все скажут, что она из ревности не пустила тебя.

Возмущение Ральфа сменилось брезгливостью. Ундина больше не была красавицей – на лице будто отражались ее мысли. Нетерпеливо рассмеявшись, он встал.

– Это один из его аргументов? Неудивительно, что они кажутся убедительными…

Но усмешка сразу сошла с его губ, уступив место волне жалости, смутному импульсу успокоить и защитить ее. Как мог он поддаться на провокацию ее слабости, ведь его долг – оградить ее и помочь преодолеть эту слабость? Он вспомнил свои старые мечты о спасении ее от ван-дегенизма – не так он представлял себе это спасение.

– Не будем льстить Питеру, споря о нем, – сказал он и отвернулся, чтобы налить себе чаю.

Наполнив чашку, он присел рядом с Ундиной и улыбнулся.

– Он, конечно, пошутил – и подумал, ты тоже шутишь. Но если ты действительно убедила его, что мы поплывем с ним, лучше сразу прояснить ситуацию.

Ундина продолжала хмуриться.

– Значит, ты отказываешься?

– Отказываюсь? А ты как думаешь? Ты что, хочешь, чтобы весь Нью-Йорк обсуждал наше плавание на «Колдунье»?

– Ну, их же не будет с нами на борту!

– Отголоски сплетен доберутся и туда. Это единственный язык, на котором говорит Питер.

– Он сказал, что мечтает о влиянии хорошей женщины… – Она осеклась и покраснела от взгляда Ральфа.

– Что ж, скажи ему, чтобы возвращался, когда проживет под этим влиянием пару месяцев. А мы тем временем поплывем на лайнере.

Ральф уже начал понимать, что взывать к ее рассудку следует через тщеславие, и решил, что если удастся убедить ее взглянуть на Ван Дегена как на предмет насмешек, она сама откажется от плавания на «Колдунье». Но в ответ на его шутливое противостояние ее воля только твердела, и, успокоившись, Ундина превратилась в серьезного противника. Он привык к женщинам, которые в подобных случаях всегда уступали доводам мужчин: если того или иного человека называют «неприличным», вопрос закрыт. Но Ундина была склонна приписывать любое вмешательство в ее планы личным мотивам и его возражения, разумеется, отнесла на счет интриг бедняжки Клэр. Ему опротивел этот спор, ибо больше всего он боялся именно укоризненной интонации жены. Но пришлось вытерпеть бурю, по возможности игнорируя приоткрывшийся перед ним мир мелочных склок и бесцеремонных упреков, выражаемых самой вульгарной лексикой. Обидные слова разрезали воздух, словно брошенная кухонная утварь, некоторые обвинения звучали словно брань на продуктовом базаре. Он старался избегать подобных сравнений, но они укоренились в его воображении, и он был очень благодарен, когда гнев Ундины сменился потоком слез. Он выстоял и одержал победу. Ундина отказалась от путешествия на «Колдунье» и отправила Ван Дегену письменный отказ; однако в то же время Ральф послал сестре телеграмму с просьбой прислать еще денег. Победил он лишь за счет уступки: Ундина останется в Париже до октября, и домой они отправятся на скоростном пароходе, в апартаментах на верхней палубе, как мистер и миссис Харви Шэллум.

Любая новая забава быстро развеивала дурное настроение Ундины, и вскоре она вновь безмятежно наслаждалась Парижем. Шэллумы были во главе группы единомышленников, и в те часы, что дамы позволяли себе не тратить на модисток, рестораны сотрясались от их смеха, а предместья – от визга моторов. Ван Деген, отложивший возвращение домой, нередко принимал участие в этих развлечениях, но Ральф рассчитывал, что влияние Нью-Йорка отдалит его от Ундины. Он учился влиять на нее посредством ее социальных инстинктов, тогда как раньше пытался взывать к иным качествам.

Хуже всего было, когда он пошел проведать Клэр Ван Деген; накануне отъезда та умоляла его прийти к ней в отель. Она показалась ему менее беспокойной и шумной, чем обычно, а глаза ее напомнили ему о тех днях, когда она не выходила у него из головы. Визит прошел без неуместных воспоминаний о прошлом, но, когда он собрался уходить, она удивила его, сказав:

– Не дай Питеру выставить твою жену глупой гусыней.

Ральф покраснел, но засмеялся.

– О, Ундина прекрасно умеет постоять за себя, даже с таким соблазнителем, как Питер.

Миссис Ван Деген с улыбкой посмотрела на браслеты на своем тонком смуглом запястье.

– Если речь об обольщении – да. Но он неутомим, когда дело доходит до развлечений, а Ундина их обожает.

Ральф не ответил, но и раздражения не выказал. Только взял ее за руку и поцеловал на прощание; она отвернулась, не произнеся ни слова.

Приближался день отъезда, и Ундина была так поглощена туалетами, что почти не думала о развлечениях. С утра и поздно вечером она уединялась с портными и упаковщиками – даже опытной Селесте не доверялись все новые сокровища, – и Ральф, проклиная свою слабость, – почему он не ограничил ее? – искал утешения в музеях и галереях.

Он никак не мог донести до нее серьезность новых долгов, хотя знал, что она прекрасно понимает ценность денег. Она научилась торговаться, сбивать цену, уходить от оплаты, одерживать победу над мелкими торговцами и склонять крупных идти на уступки – но, как казалось Ральфу, не для того, чтобы ограничить траты, а лишь за тем, чтобы растянуть удовольствие от трат. Эта ее черта причиняла ему боль. Он попытался насмешками отучить ее от этого. Однажды сказал, что у нее рука скупца, и в качестве доказательства показал, что пальцы, пусть и мягкие, не гнутся назад, а розовая ладонь не желает раскрываться. Но она резко возразила, что в этом нет ничего удивительного: со дня свадьбы она только и слышит, что об экономии; на это ему нечего было ответить. Торговцы продолжали осаждать их квартиру, и Ральф, нередко возвращаясь поздно вечером, вынужден был обходить острые углы матовых черных коробок и шатающиеся пирамиды картона, постоянно расшаркиваться со шляпницами или скрываться от стройных, окутанных сладким, пряно-древесным ароматом продавщиц. Он не сумел бы назвать нужды, которые удовлетворяли эти посетительницы, но очередное появление в их рядах господина со светлой бородой дало ему почву для новых страхов. Ундина заверила его, что отказалась от мысли подобрать новую оправу для украшений, и их давно пора было вернуть; однако когда он начал расспрашивать, она упомянула задержки и «мелкие неприятности», и вообще во всем виноват он: не думает же он, что она покупает украшения «для удовольствия», ведь ей прекрасно известно, что платить нечем!

Но мысли Ральфа не всегда были мрачны. Настроения Ундины по-прежнему заражали его, и когда она была счастлива, что-то в нем отзывалось легкостью. Даже когда ее развлечения казались ему слишком примитивными, он наслаждался их отражением у нее на лице. Вот только, оглядываясь назад, он видел пустоту, бессмысленность даже в минуты взаимопонимания и нестираемые следы, оставленные каждым расколом между ними. И все же он воображал, что однажды равновесие будет восстановлено, и когда она обретет более утонченные ценности, в ней откроются новые глубины.

Он размышлял о чем-то в этом духе, когда за день до отъезда пришел домой, чтобы помочь ей с последними приготовлениями. Она умоляла его оставить ее в этот день одну в их забитой вещами гостиной, куда все еще доставляли припозднившиеся свертки. Когда он вернулся, уже почти стемнело. Прошлым вечером она была бледна и нервозна и в последний момент отменила ужин с Шэллумами в ресторане где-то в парижских предместьях. Не в ее характере было упустить такую возможность, и Ральф слегка встревожился. Но стоило объявиться упаковщикам, как она вновь была на ногах, командуя всеми, и он удалился с той же покорностью, как мистер Спрэгг еще в Апексе, дожно быть, сбегал от бурной «генеральной уборки».

Войдя в гостиную, он застал там прежний беспорядок. Все до единого стулья скрывались под разбросанными платьями, упаковочная бумага торчала из распахнутых сундуков, а Ундина лежала с закрытыми глазами на диване среди роскошных туалетов.

Когда он вошел, она подняла голову, а затем вяло отвернулась.

– Бедная моя девочка, что случилось? Неужели еще не закончили?

Вместо ответа она уткнулась лицом в подушку и разразилась слезами. От ее судорожных рыданий волосы рассыпались по плечам, а руки, вцепившиеся в подлокотник дивана, будто отталкивали его от себя, словно любое прикосновение было ей невыносимо.

Ральф беспокойно склонился над ней.

– В чем дело, дорогая? Что произошло?

В памяти всплыла ее вчерашняя усталость – озадаченный, затравленный взгляд; и этот образ оживил в нем смутное ощущение чуда. Он считал себя не слишком обремененным банальными идеями о священном воздействии материнства, и для того, чтобы не особенно радоваться новостям, которые, как он подозревал, она могла ему сообщить, существовало множество причин; но любимая женщина для мужчины – всегда особый случай, и все, что происходило с Ундиной, было особенным. Если с ней произошло именно это… Да это же прекрасно и божественно! Сейчас он не чувствовал ничего иного.

– Дорогая, скажи, в чем дело, – взмолился Ральф.

Она продолжала всхлипывать, словно не слыша, а он ждал, пока пройдет этот приступ возбуждения. Не желая говорить общепринятых в данном случае фраз, он хотел бы сжать ее в объятиях и выразить всю глубину своих чувств в долгом поцелуе.

Вдруг она выпрямилась и в отчаянии повернулась к нему.

– Что ты так на меня уставился, во имя всего святого? Любому ясно, в чем дело!

Он содрогнулся от тона Ундины, но ухитрился завладеть ее рукой. Они замерли в тишине, глядя друг другу в глаза.

– Ты правда так расстроена? – наконец начал он, прекрасно сознавая, сколь невыразителен его голос.

– Расстроена? Расстроена?.. Я… я… – Она отдернула руку и снова зарыдала.

– Но Ундина, дорогая… Со временем ты почувствуешь себя иначе, я знаю!

– Иначе? Иначе? Когда? Через год? Это займет год – целый год жизни! Какая мне разница, как я буду чувствовать себя через год?

Холодность ее тона пронзила его. Это не просто нервная реакция; это твердая, взвешенная обида. Ральф бросился на поиски оправданий, смягчающих обстоятельств – чего угодно, лишь бы вернуть ей немного тепла!

– Кто знает? В конце концов, может, это ошибка.

Ее лицо не засияло в ответ. Она устало отвернулась.

– Милая, ты не думаешь, что могла ошибиться?

– Ошибиться? Как, по-твоему, я могла ошибиться?

Даже в эту минуту смятения его поразила ее ледяная уверенность. Откуда она могла знать наверняка?

– То есть ты спрашивала… Советовалась…

От иронии происходящего ему сдавило горло. Такие же слова он мог бы произнести в какой-нибудь неприятной тайной беседе – но ведь он говорил с собственной женой!

Она мрачно ответила:

– Я знаю, что не ошиблась.

Вновь последовала долгая пауза. Ундина лежала неподвижно, закрыв глаза, и только нервно постукивала пальцами по подлокотнику. Ральф сжимал ее холодную ладонь, через которую постепенно впитывал влияние мыслей, крутившихся у жены в голове: чувства подступающей болезни, тревоги, расходов и в целом ненужного беспорядка в жизни. Они приводили его в оцепенение.

– Значит, это все, что ты чувствуешь? – наконец спросил он не без горечи, будто стараясь отгородиться от собственных – таких же – мыслей. Он встал и отошел. – Только это? – повторил он.

– Ну а что еще, по-твоему, я должна чувствовать? Если хочешь знать, меня ужасно тошнит. – Рыдания вновь сотрясли ее тело.

– Дорогая моя бедняжка… Бедная девочка… Мне так жаль – очень жаль!

Его бессмысленные причитания действовали ей на нервы. Он понял это, когда по ее телу пробежала дрожь – словно легкая рябь на спокойной воде, предвещавшая порыв ветра. Она вскочила и накинулась на него.

– Жаль – тебе жаль? Тебе жаль? Да тебе-то, во имя всего святого, какая разница? – Отступив на несколько шагов, она подняла тонкие руки. – Посмотри на меня, посмотри, как я выгляжу… Как я буду выглядеть! Не ты будешь ненавидеть себя все больше и больше каждое утро, встав с постели и глядя на себя в зеркало! Твоя жизнь никак не изменится! А во что превратится моя за эти долгие месяцы? Только я прошла через все беды, загоняла себя до смерти, чтобы получить все это… – Она обвела комнату трагическим жестом. – Только подумала, что вот вернусь домой и стану радоваться жизни, красиво выглядеть, снова выходить в свет, получу хоть немного удовольствия после всех наших треволнений…

Ундина рухнула обратно на диван и опять разрыдалась.

– И что мне теперь толку от этого барахла? Даже смотреть на него не могу! – причитала она, закрыв лицо руками.