В тишине у зеленого водопада видение Ральфа, возможно, не изменило бы ему, но как он мог надеяться воплотить его в жизнь среди летних толп Санкт-Морица? Что ж, хотя бы Ундина обрела то, что хотела; и когда он был подле нее, купался в лучах ее улыбки, все прочее отступало. Но в часы одиночества, когда он гулял по травянистым склонам, один на один с ироничным допросом неба и гор, тревога возвращалась, становясь более настойчивой и наглой. Иногда его беспокоили лишь материальные затруднения. Например, как ему покрыть чудовищные расходы на апартаменты в «Энгадин-Пэлас», пока он ждет следующего перевода от мистера Спрэгга? А когда он выплатит счета за отель, что останется на поездку в Париж, грядущие расходы, дорогу обратно в Америку? Эти вопросы возвращали его к мыслям о запланированной книге, которая, в конце концов, должна была стать тем, чем обычно бывали шедевры литературы – сенсацией. Что ж! Почему бы и нет? Разве почитатель не складывал редчайшие вещества на алтарь своего божества? Ральф по-прежнему наслаждался мыслью о том, чтобы вернуть Ундине толику красоты их первых совместных месяцев. Но даже во время одиноких прогулок видение ускользало от него. И как мало времени мог он посвятить его преследованию!

Каждый день Ундины был плотно расписан, и оба они все еще воспринимали как данность, что куда бы она ни пошла, он последует за ней. С тех пор как их поглотила жизнь крупных отелей, муж значительно вырос в ее глазах. Она увидела, что его владение иностранными языками дает им преимущество даже в тех кругах, где обычно говорили на английском или хотя бы понимали его. Саму Ундину, ограниченную незнанием языков, вскоре привлекла группа соотечественников – главных светских голосов в отеле.

Ральф был неплохо знаком с этой братией. Во время прошлых странствий он узнал, чего они стоят, и видел их двойников на каждом островке континентальной праздности. Первейшей из них была миссис Харви Шэллум, яркая личность, перенявшая парижские манеры. К ней прилагался муженек с мягкими чертами лица, чьи костюмы по последнему слову моды казались скорее выражением значимости его супруги, нежели его собственного вкуса. По правде говоря, мистер Шэллум не имел никаких личных пристрастий. Он мог невыразительно, но бегло говорить на основных европейских языках, однако пользовался этим преимуществом не особенно часто – разве что в общении с управляющими и официантами отеля, а его длительное молчание прерывалось только смиренными намеками на гнусности, которые он терпел от представителей сего одаренного, но беспринципного класса.

Миссис Шэллум, владевшая лишь немногими глаголами, каждый из которых в ее устах делался неправильным, умудрялась изъясняться с легкостью полиглота, напрочь отсутствовавшей у ее мужа. В ее понимании общение с себе подобными заключалось в том, чтобы собраться группой и часто перемещаться; люди света улыбались ей в ответ на эти усилия, словно младенец, которого активно укачивают. Она сразу же разглядела ценность Ундины в этом отношении, и дамы заключили союз, который Ральф не стал подвергать холодному осуждению. Воздержаться от порицания какого бы то ни было из развлечений Ундины было для него вопросом чести, будь то нескончаемые шумные пикники, душные, разношерстные балы, концерты, вечеринки с игрой в бридж и театральные представления, помогавшие замаскировать различие между высокими Альпами и Парижем или Нью-Йорком. Он убеждал себя, что юности всегда присущ элемент нарциссизма и что на самом деле Ундине доставляет удовольствие ее собственное очарование, как в зеркале отражавшееся во всеобщем восхищении. Быстрый ум и умение приспосабливаться скоро научат ее уделять большее внимание качеству зеркала; а пока что никакая критика с его стороны не должна омрачать ее радости.

Появление в отеле кавалериста из Сиены стало не самым приятным сюрпризом, но даже после того, как красавца-маркиза представили Ундине и он закружил ее в танце, Ральф не слишком беспокоился. С момента приезда в Санкт-Мориц супруги сблизились, и в те редкие минуты, которые Ундина уделяла Ральфу, она всегда была веселой и охотно шла навстречу. Прошли приступы дурного настроения, и она стала проявлять дружелюбие, обещавшее, как ему казалось, более глубокое взаимопонимание. Но именно эта надежда сделала его более зависимым от ее настроения, и он очень боялся нарушить воцарившуюся между ними гармонию. Особенно сторонился он финансовых вопросов, слишком хорошо помня, как она поджимала губы и отводила взгляд, как будто видела рядом незнакомца.

Однажды выражение, которого он так боялся, появилось у нее на лице по другому поводу. Она объявила, что намерена отправиться на экскурсию с миссис Шэллум и тремя-четырьмя молодыми людьми, составлявшими ядро их постоянно меняющейся компании. Впервые она не спросила Ральфа, не хочет ли он к ним присоединиться. Впрочем, он не обиделся. Он устал от шумной осады его возвышенного одиночества, и перспектива провести день в тишине обратила его мысли к книге. Осталось лишь вновь поймать то лунное видение… Ах, если бы ему удалось…

Он смотрел с балкона на собиравшуюся группу. Миссис Шэллум уже кричала на двух языках в окна длинного фасада. Вскоре вышла Ундина в компании маркиза Ровиано и пары английских дипломатов. На фоне высокой и стройной Ундины в стильном облачении для прогулок узорчатая миссис Шэллум напоминала ходячую мебельную обивку. От высокогорного воздуха щеки жены порозовели, волосы заиграли новыми красками. Никогда еще Ральф не видел ее настолько свежей по утрам. Собрались пока не все, а когда появилась последняя участница – знаменитая русская дама, которую ему доводилось встречать до женитьбы и насчет которой он уже предупреждал Ундину, – Ральф ощутил укол раздражения. Зная, какие странные особи поднимаются из глубин и проскальзывают сквозь сети местного водоема, он предвидел неизбежную встречу с баронессой Адельшайн, но никак не думал, что она так сблизится с его женой.

Когда экскурсанты исчезли, он вернулся к письменному столу и попробовал взяться за работу, но никак не мог привести мысли в порядок: они устремились вслед за Ундиной. Они женаты всего пять месяцев; не рановато ли исключать его из таких поездок, даже не спросив, как бедного Харви Шэллума? Он улыбнулся этому первому приступу ревности, но поводом для дальнейшего раздражения послужил выбор Ундиной своих спутников. Миссис Шэллум действовала ему на нервы полнейшим отсутствием вкуса, но она была открыта для обозрения, как витрина магазина, и он не сомневался, что со временем жена поймет: той нечего показать, кроме дешевых побрякушек. С Ровиано и англичан тоже взять нечего: они уж слишком охочи до развлечений, но приятны и хорошо воспитаны. Но они естественным образом перенимали манеру общения дам, которые были с ними, а манеры мадам Адельшайн всем известны. Ральф также знал, что способности Ундины к самозащите ослаблены инстинктом, толкавшим ее приспосабливаться к любому обществу, копировать речь и жесты «остальных» точно так же, как она копировала их платье. Его беспокоила мысль, к чему приведет ее невежество.

Она вернулась поздно. Лицо, разрумянившееся после долгой прогулки, таинственно сияло, как бывало в самом начале их с Ральфом романа, и, увидев это, он почему-то вновь испытал раздражение оттого, что его не пригласили на экскурсию.

– Тебя не было целую вечность. Это Адельшайн заставила вас пройти такое расстояние? – спросил он, стараясь придерживаться привычного шутливого тона.

Упав на диван и начав вытаскивать шляпные булавки, Ундина одарила его невинным взглядом лучистых глаз.

– Не знаю. Нам было так весело. Маркиз чрезвычайно умен.

– Я понятия не имел, что вы с Бертой Шэллум достаточно близко знакомы с мадам Адельшайн, чтобы брать ее с собой.

Ундина задумчиво разглаживала блестящие петушиные перья на своей шляпке.

– Не думаю, что надо очень близко знать человека, чтобы пригласить его на прогулку. Баронесса тоже чрезвычайно умна.

При упоминании своих знакомых она всегда называла их титулы, как будто не замечая, что в данном случае достаточно просто «мадам».

– Я не ставлю под сомнение, что ее речи могут быть интересны, но я уже говорил тебе, что думают о ее делах приличные люди, – возразил Ральф.

Его раздражало ее своевольное и как будто напускное неведение.

Она продолжала внимательно разглядывать его ясными глазами, в которых он не увидел ни тени обиды.

– Хочешь сказать, они не хотят с ней знаться? Ты ошибаешься: это неправда. Ее везде принимают. Вчера она ужинала с великой княгиней. Так сказал Ровиано.

Ральфа это не убедило.

– А он не сказал тебе, что о ней говорят?

– Что о ней говорят? – Чистый взгляд Ундины укорял его. – Ты имеешь в виду тот отвратительный скандал, о котором ты мне рассказывал? Думаешь, я позволю ему обсуждать со мной такое? Я только хотела сказать, что ты ошибаешься насчет ее положения в обществе. Он сказал, ее везде принимают.

Ральф нетерпеливо рассмеялся.

– Не сомневаюсь, Ровиано – авторитет, но не его дело выбирать для тебя друзей.

Ундина тоже засмеялась.

– Не думаю, что в этом мне нужна помощь. Я могу выбирать сама, – сказала она резковато, но добродушно, как было принято у Спрэггов.

Ральф сел рядом и нежно коснулся ее плеча.

– Нет, не можешь, глупое дитя. Ты ничего не знаешь о тех, с кем общаешься: об их родословной, правилах и традициях общества, – и я должен присматривать за тобой и предупреждать, когда ты выбираешь неправильный путь.

– Боже, какая торжественная речь! – Она сбросила его руку – впрочем, беззлобно. – Не думаю, что американке важно так много знать об их старых правилах. Они видят, что я намерена следовать собственным правилам, и если им это не по нраву, то необязательно идти со мной.

– О, они охотно пойдут с тобой, как ты выражаешься. Ты их очаруешь. Вопрос в том, как далеко тебя вынудят зайти с ними и куда тебя это в конце концов приведет.

Она откинула голову движением, которое усвоила, когда в школе делала презентации на тему свободы и британской тирании.

– Никто и никогда не заходил со мной дальше, чем я сама того хотела! – заявила она.

Она и впрямь была невероятно проста.

– А мне кажется, Ровиано зашел, когда поручился за мадам Адельшайн. Но он, вероятно, думает, что тебе о ней все известно. Для него местное «общество» ничем не отличается от пассажиров омнибуса. Все здесь считают, что общество – это те, кто одобрен их особой группой и такими же группами в других местах. Адельшайн свободно разгуливает здесь, потому что всем недосуг мешать ей, но женщины, которые терпят ее тут, сразу же отвернулись бы от нее, ступи она на их территорию.

Ундина выслушала его с таким задумчивым видом, что он решил, будто сумел донести до нее свою точку зрения. А под конец одарила его веселым взглядом.

– Что ж, тогда все проще простого: я могу забыть ее, если она приедет в Нью-Йорк.

Мгновение Ральф сидел молча… Затем отвернулся и начал собирать разбросанные страницы.

Шли дни, а Ундина проводила все больше времени с мадам Адельшайн, и Ральф начал подозревать в этом какой-то вызов. Но если вызов и имелся, он не стал отвечать. Неважно, встречалась ли его жена с мадам Адельшайн чаще или реже; она прекрасно продемонстрировала, что умеет защищаться. Его ранила очевидность этого, совершенство ее инстинкта самосохранения. Впервые он столкнулся с тем, чего не хотел и боялся: он осуждал ту, которую обожал.

Вскоре его поглотили более важные заботы. Он уже начал следить за почтой в ожидании ежемесячного денежного перевода от тестя, толком не зная, как даже с помощью этих денег сумеет покрыть бездну расходов от Санкт-Морица до Нью-Йорка. Отсутствие чека от мистера Спрэгга предвещало серьезные беды, и действительно, придя однажды в номер, Ральф застал Ундину в слезах над письмом от матери.

Увидев ее такой расстроенной, он испугался, что мистер Спрэгг болен, и нежно привлек ее к себе, но она нетерпеливо вырвалась.

– Ох, с ними все хорошо… Но отец потерял кучу денег! Он занимался спекуляцией и теперь как минимум три месяца ничего не сможет нам прислать.

Ральф ободряюще пробормотал:

– По крайней мере все здоровы. – Хотя на самом деле, как и она, в отчаянии глядел в расстилавшуюся перед ними пустынную пропасть безденежья.

– Три месяца! Три месяца!

Ундина вытерла глаза и, пока он читал письмо от ее матери, сидела, поджав губы и постукивая ногой.

– Бедный твой отец! Какой тяжелый удар для него. Мне так жаль, – сказал Ральф, возвращая ей письмо.

Она как будто не слышала. Затем процедила сквозь зубы:

– Какой тяжелый удар для нас. Теперь, наверное, придется ехать прямиком домой.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Если бы только это! Мне в любом случае нужно вернуться через несколько недель.

– Но мы могли бы остаться здесь и в августе! Это первое место в Европе, где мне понравилось, а теперь меня силком увозят! Как всегда, мне ужасно не везет.

– Мне так жаль, дражайшая. Это я виноват – убедил тебя выйти замуж за бедняка.

– Виноват отец. Зачем он взялся спекулировать? Какой мне теперь толк от его извинений? – Она на мгновение задумалась и вдруг взяла Ральфа за руку. – А твои родные ничего не смогут сделать? Я имею в виду, разок помочь нам.

Он покраснел до корней волос. Подобная мысль казалась ему совершенно неприемлемой.

– Я не могу просить их – это невозможно. Дедушка делает для меня все, что может, а у мамы есть лишь то, что он ей дает.

Ундина будто не заметила его смущения.

– Он дает нам куда меньше, чем мой отец, – сказала она. Поскольку Ральф молчал, она продолжала: – Тогда не мог бы ты обратиться к сестре? Мне нужны платья для поездки домой.

При взгляде на нее у него сжалось сердце. Что за зловещая перемена происходила в ней, когда ей перечили? Она будто становилась недостижимой, неумолимой – она смотрела на него как на врага.

– Не знаю, посмотрим… – сказал он.

Он встал и отошел от нее. В эту минуту ее прикосновение было ему неприятно. Да, несомненно, он мог обратиться к Лоре, и та отдала бы ему все, что имела. Но его терзала сама необходимость, и то, что Ундина этого не понимала, ранило его сильнее, чем ее равнодушие к несчастьям собственного отца.

Еще более сильную боль причинял ему один любопытный факт: несмотря на всю свою легкомысленную безответственность, именно Ундина всегда находила практичное решение вопроса, всегда попадала в яблочко рациональности. Никакие сентиментальные сомнения не могли поколебать твердости и меткости ее удара. Она сразу подумала о Лоре, и в самом деле, Лора неизбежно была его единственным источником помощи. Охваченный тревогой разум Ральфа нарисовал картину удивления сестры. Он вздрогнул при мысли о жгучей иронии Хенли Фэйрфорда. Во время обсуждения грядущей свадьбы Фэйрфорд сидел тихо и лишь подкручивал усы, пока все остальные спорили и возражали, однако в его молчании Ральф чувствовал протест более сильный, нежели те, что другие выражали словами. Он безрадостно подумал, что Фэйрфорд, наверное, так и будет молчать! Но безысходность ситуации пересилила все его колебания, и Ральф, стиснув зубы, отправил телеграмму.

Больше всего Ундину, судя по всему, удивило, что перевод от Лоры, пускай и быстрый и щедрый, не позволил им остаться в Санкт-Морице. Но она, видимо, прочитала в глазах мужа бесплодность своих надежд и с одной из тех внезапных перемен настроения, которые до сих пор обезоруживали его, смирилась с необходимостью отъезда и философски распрощалась с Шэллумами и их компанией. В конце концов, впереди ждал Париж, и в сентябре у нее будет возможность посмотреть новые модели и произвести впечатление на модельеров.

Ральфа поразило упорство, с которым она держалась за свои цели. В Париже он попытался убедить ее сразу же ехать домой, но она жаловалась на переутомление и какие-то невнятные недомогания, и ему пришлось уступить ее желанию отдохнуть. Впрочем, это слово казалось ему на удивление неподходящим, поскольку она постоянно пребывала в движении. Она как будто интуитивно изучила весь Париж и с противоестественной легкостью маневрировала между бульварами и Вандомской площадью.

– Конечно, – объяснила она, – я понимаю, как мало у нас осталось на расходы, но я уехала из Нью-Йорка едва ли не в чем мать родила, а ты к тому же заставил меня прервать изготовление приданого, вместо того чтобы распорядиться отправить его в Европу вслед за нами. Теперь я жалею, что послушала тебя, – папа оплатил бы это до того, как потерял все деньги. Но раз уж так обстоят дела, дешевле будет купить мне кое-что здесь. Французские модистки готовы ждать оплаты вдвое дольше, чем в Америке. И все они спят и видят одеть меня – Берта Шэллум подтвердит: она говорит, такой возможности ни у кого из них никогда не было! Вот почему я согласилась поселиться в этом душном отельчике. Хотела сэкономить, чтобы приобрести приличные платья. Здесь привыкли к торгу – видел бы ты, как я сбивала цену! Ты хоть представляешь, сколько стоит в Нью-Йорке платье для званых обедов?..

Так она рассуждала – упрямо и настойчиво – всякий раз, как он пытался воззвать к ее здравому смыслу. Но по другим вопросам она уступала охотнее, чем обычно. Париж очаровал ее, и они проводили прекрасные часы в театрах – в «маленьких», – обедали в модных ресторанах и посещали безумные вечера в заведениях, где она вся дрожала от нескрываемого восторга при мысли о том, за кого ее, очевидно, «принимают». Благодаря ей все эти знакомые Ральфу развлечения обретали в его глазах свежесть и новизну. Ее невинность, ее бодрость духа, поразительные замечания и доверчивость вдохнули новую жизнь в парижское приключение и овеяли романтическим флером его избитые сцены. Сквозь такую призму будущее казалось более далеким и менее неумолимым, и Ральф, получив от сестры успокоительное письмо, усыпил свою совесть и позволил волнам удовольствия захватить себя. В конце концов, в Нью-Йорке их ждет меньше развлечений, и жизнь на какое-то время, возможно, станет спокойнее. Более того, то немногое, что Ральф знал о прошлом мистера Спрэгга, намекало, что последний вскорости вновь встанет на ноги и сделается заметно щедрее, дабы искупить вину за временные неудобства; помимо всего этого, Ральфу предстояло написать книгу, и он не сомневался, что, как только они обоснуются в Нью-Йорке, он сразу же за нее возьмется.

Между тем ежедневные расходы и счета, которые невозможно было отложить, поглощали ассигнование Лоры. Ральфа вновь охватила тревога, и весь ужас своего положения он осознал, когда выяснил, собравшись заказать билеты, что продают их по ценам пикового сезона и только при условии незамедлительной оплаты. В другое время, сообщили ему, правила более гибкие, но в сентябре-октябре исключения невозможны.

Отягощенный этим новым бременем, он заметил наслаждавшегося прогулкой среди роскоши бульваров Питера Ван Дегена. Тот шел с отвратительной легкостью человека, все запросы которого можно измерить деньгами и которому этих денег всегда хватает для их удовлетворения.

Он упивался своим положением: это было видно по тому, как тепло поприветствовал он Ральфа и как непринужденно попросил «навестить Клэр»; жена приехала с ним, чтобы обзавестись зимними нарядами.

– На следующей неделе она поедет на автомобиле в Италию с какими-то длинноволосыми приятелями, ну а я – домой. Поплыву на «Колдунье». Ее только что отремонтировали в Гриноке, так что поплывет гладко. Отправляйся-ка ты со мной, старик.

«Колдунья» – так называлась паровая яхта Ван Дегена – была самой крупной и хорошо оборудованной среди аналогичных судов. По сложившейся традиции после поездок в Париж и Лондон каждые полгода он возил на ней веселую компанию, тогда как Клэр возвращалась в Америку пароходом. Характер этих компаний придавал приглашению чуть ли не оскорбительный тон, но Ральф, сочтя, что в хорошем настроении Ван Деген приглашал, наверное, всех подряд, лишь ответил:

– Премного благодарен, дружище, но мы с Ундиной отплываем сейчас же.

Равнодушные глаза Питера оживились.

– Ах, ну конечно, у вас еще не кончился медовый месяц… Как новобрачная? Все так же сногсшибательна? Передавай ей мои наилучшие пожелания. Наверное, она слишком увлечена платьями и гостей не принимает? Не забудь навестить Клэр!

Он поспешил вслед за какой-то порхающей юбкой, а Ральф отправился домой.

Он шел медленно, желая оттянуть момент, когда придется рассказать Ундине о своих бедах; он мог придумать лишь один способ покрыть расходы на путешествие, а именно: уехать сейчас же и таким образом сократить пребывание в Париже. Но Ральф понимал, что этот план будет встречен в штыки, и содрогался, представляя, как помрачнеет Ундина. В последнее время он так наслаждался ее радостью.

Когда он наконец вошел в маленькую гостиную, которую она называла «душной», то застал ее за беседой с неким господином со светлой бородой и красной ленточкой на лацкане. При появлении Ральфа – и, судя по всему, по знаку миссис Марвелл – тот смахнул в футляр какие-то мелочи, лежавшие на столе, и с весьма галантным «Мадам, мсье» почтительно откланялся.

Ральф весело посмотрел ему вслед.

– Кто твой приятель – посол или портной?

Ундина быстро надевала кольца, которые, как он теперь заметил, тоже были разбросаны по столу.

– О, всего лишь тот ювелир, о котором я тебе рассказывала. К нему ходит Берта Шэллум.

– Ювелир? Боже милостивый, моя бедная девочка! Ты покупаешь драгоценности? – Он рассмеялся от нелепости своего вопроса.

Ундина не помрачнела; напротив, на ее лице появилось какое-то извиняющееся выражение.

– Конечно, нет, какой ты глупый! Просто хотела кое-что из старого вставить в новую оправу. Но не стану, если ты возражаешь.

Она подошла и села рядом, положила руку ему на плечо. Он взял ее за руку и посмотрел на сапфиры, сверкавшие в старом фамильном кольце, которое он подарил ей.

– Не станешь делать новую оправу? – Он улыбнулся и повертел кольцо у нее на пальце, затем приступил к неприятному объяснению: – Дело не в том, чего я хочу или не хочу; просто в данный момент у нас кое-какие финансовые затруднения. Я только что ходил в офис пароходной компании – наше путешествие обойдется много дороже, чем я думал.

Он назвал сумму и пояснил, что должен дать ответ на следующий день. Согласна ли она отплыть в ближайшую субботу? Или лучше через две недели, на менее комфортабельном пароходе из Плимута?

Ундина нахмурилась, услышав оба варианта. Она не любила морские путешествия, и ее пугала вероятная «мерзость» более дешевого судна. Она хотела, чтобы вояж прошел в роскоши и как можно быстрее – Берта Шэллум говорила, что в апартаментах на верхней палубе не страдаешь морской болезнью, – но еще сильнее она хотела провести лишнюю неделю или две в Париже. Заставить ее понять, почему обстоятельства не могут подстраиваться под ее желания, всегда было непросто.

– На этой неделе? Но как же я успею собраться? Кроме того, в субботу мы обедаем в «Ангьене» с Шэллумами, а в воскресенье едем в Шантийи с мистером и миссис Джим Дрисколл. Не представляю, как мы, по-твоему, можем отплыть на этой неделе!

Она по-прежнему возражала против дешевого парохода, и после долгого и бесплодного обсуждения за обедом в «Вуазане» они ни на шаг не приблизились к решению этого вопроса.

– Что ж, обдумай все… Вечером скажешь, что решила, – сказал Ральф, отсчитывая чаевые вдобавок к счету, отягощенному безрассудным выбором Ундины.

Жена намеревалась составить компанию недавно прибывшей миссис Шэллум на прогулке по Рю де ла Пэ, а сам он воспользовался возможностью посетить классическое представление в «Театр-Франсэ». Сразу по прибытии в Париж он водил Ундину на одно из таких мероприятий, но она устала и ничего не поняла, поэтому он больше не предпринимал подобных попыток, а ходить без нее не нашел времени. Теперь он радовался возможности отбросить заботы в такой атмосфере. Давали одну из величайших пьес, поставленную в той исчезающей грандиозной манере, которая еще сохранялась в его первых воспоминаниях о парижской сцене, и он, как в юности, целиком отдался впечатлениям. Подхваченный пылающей колесницей искусства, он вновь ощутил мощь запряженных в нее коней и, возвращаясь в отель, все еще чувствовал дрожь, вызванную их безудержным полетом.