Елена вполуха слушала болтовню служанки. Каждый скрип или стук вызывал у нее мурашки по телу. Она дала распоряжение стражнику на лестнице не пускать мужчин в изолированные комнаты, где уединилась вскоре после отъезда Менелая на похороны деда. В тщетной попытке предотвратить распространение слухов, имени Париса она не упоминала, но и стражник, и любой другой понял бы, кого именно избегает хозяйка.

Ее служанка Амата продолжила:

– Кто-то сказал мне, что он штурмует дворец, госпожа. Я побежала вниз, и он там стоял, мой муж, в зале царя Менелая. – При воспоминании о вчерашнем сне ее опущенные веки задрожали, а на лице появилось выражение блаженной скорби. – Он прижал меня к груди и держал, как мне казалось, целую вечность. Он сказал, что пришел забрать меня домой. Что сердце его разбито с того дня, как меня увезли.

Жестокая Пелея. Мучает и служанку, и хозяйку возлюбленными, которые могут прикоснуться к ним лишь во сне. Амата уже не вернется к куче пыли, которая осталась от ее города; она никогда не вернется к мужу, а также к отцу или братьям, которые вместе с остальными горожанами мужского пола пали от копий захватчиков, уничтоживших ее дом.

А мужчина, которого желала Елена, очень даже жив.

– Как хорошо, верно, было ощутить себя в его объятиях, – произнесла Елена.

– Ох, да. А когда он уложил меня, это было так, будто он никогда не овладевал мною, будто с тех пор мною не овладевал ни один мужчина. А потом я проснулась и вспомнила, что он погиб.

Елена коснулась щеки молодой женщины.

– С тобой навсегда останутся воспоминания. – О желанных ласках. О проникновении без насилия.

На лестнице раздался голос, похожий на карканье разгневанной старухи из подземного царства:

– Тебе нельзя со мной! Она нездорова.

Еленино сердце затрепетало. Куда подевался страж? Может, отошел опорожнить мочевой пузырь. Надо не забыть сделать ему выговор за то, что не оставил никого вместо себя.

– Если ей нехорошо, то и мне тоже, – послышался мелодичный голос троянца.

Амата прижала ладони к сердцу.

– Ох, госпожа, послушайте! Это царевич Парис.

– От той же самой болезни, как я погляжу, и я не позволю, чтобы от нее сделалось еще больше вреда, чем уже есть, – ответила старуха, нянька Полидора.

Елена представила себе, как Парис просиял своей самой льстивой улыбкой.

– Ты же не можешь стоять здесь весь день, правда?

– Могу, и тебе придется сбить меня с ног, чтобы пройти. Ты думаешь, ей это понравится? Я вырастила ее, а теперь воспитываю ее дочь. Уж я-то объяснила им обеим разницу между хорошим и плохим.

– Пусть будет по-твоему. – Елена вообразила, как у Париса от разочарования опускаются плечи и задирается подбородок. – Но я ее увижу.

– Он вернется! – вскрикнула Амата.

Елена начала убирать разбросанные по столу фрагменты настольной игры.

– Что там наверняка болтают слуги? – Скорее всего, качают головами, не веря тому, что Менелаю хватило ума оставить жену на попечение соперника, или у них трясутся бока от смеха. Менелай собственноручно распахнул ворота перед захватчиком. Агамемнон бы не смеялся, если бы узнал, как Парис умолял Елену бежать с ним в Трою, пока не вернулся Менелай, – какая безрассудная, соблазнительная фантазия.

– Вы ничего не сделали… пока. – Амата улыбнулась так невинно, что Елена не стала ее ругать.

Лестница заскрипела под знакомой тяжелой поступью Полидоры. Старая женщина вошла в комнату, тяжело дыша, ее двойной подбородок гневно подрагивал.

– Твой муж достоин десятерых таких мальчишек, попомни мое слово.

Елена стукнула тыльной стороной руки по игровой доске.

– Чего тебе нужно?

– Я подумала, тебе захочется провести время с дочерью вместо того, чтобы якшаться с бестолковыми прислужницами.

– Какая забота. Тогда чего же ты ее не привела?

– Просто хотела убедиться, что угадала, поскольку сама ты этого не предлагала.

– Ой, попридержи свой змеиный язык и сходи за Гермионой!

Елена повернулась к Полидоре спиной, дожидаясь, пока ее тяжелые шаги не начнут удаляться. Есть ли ее вина в том, что она иногда забывала про ребенка среди всех забот?

Полидора вернулась, сжимая в своей большой ладони ручонку Гермионы.

– Бедняжка. Она пряталась под лестницей.

– Я должна была об этом знать? Иди сюда, Гермиона.

Ребенок застенчиво прижался к ноге Полидоры.

Нянька слегка подтолкнула девочку.

– Ну же, подойди к маме.

Гермиона повиновалась и неуверенно шагнула к матери, а Елена опустилась на колени и обняла маленькое напряженное тельце. Она ждала появления чувства, того, что испытывают, сжимая своих детей, все женщины, кроме самых странных, самых отвратительных. У ее собственной матери этого чувства было в избытке, Елена в этом ни капли не сомневалась. А на ее долю досталась лишь пустота, которую медленно и неотвратимо заполняло чувство вины.

Она разглядывала ребенка – это маленькое изображение Менелая женского пола – с расстояния вытянутой руки.

– Чем ты сегодня занималась?

Бледные глаза девочки внимательно смотрели на мать.

– Расскажи мне, – добавила Елена мягко, как могла бы сказать Леда.

– Ходила на улицу. Я собирала цветочки. Сорвала один для тебя.

– Где же он?

– Он… он потерялся, но он был красивый. Я положила его, чтобы гоняться за слугами. Всех поймала. Я очень быстро бегаю.

– Ничего страшного.

– Тебе надо посмотреть. Потом мы играли в мячик. Я очень хорошо играю. Потом я пошла к тебе, но на лестнице был царевич Парис.

– Что?

– Царевич Парис, – повторила Полидора, – был на лестнице.

Елена погладила девочку пальцем под подбородком.

– Забудь об этом.

– Он всегда там. Я его вижу, а стражник говорит ему: «Уходи», и он очень расстраивается.

Внутри у Елены все сжалось.

– Ах ты маленькая врунья!

Полидора ахнула. У Гермионы задрожала нижняя губа.

– Если отец услышит подобную ложь, он тебя отшлепает, когда вернется домой. Даже не думай, что будет как-то по-другому. – Испытывая тошнотворное чувство вины, Елена добавила уже ласковее: – Нельзя говорить такие вещи.

Полидора ринулась вперед, вытянув руки, чтобы сгрести ребенка.

Елена остановила ее взглядом и погладила Гермиону по бритой голове.

– Ладно, не плачь. Мама не хотела злиться. Последнее время она проводила с тобой мало времени. Ты должна рассказать ей все, чем занималась и что видела с тех пор, как папа уехал на Крит.

– Бессердечно, – пробормотала Полидора.

– Ты помолчи. Ну же, Гермиона. Что ты делала вчера?

Гермиона понурила голову и шмыгнула носом.

– Играла в догонялки. С Дидеро.

– А кто такой Дидеро?

– Подметальщик.

– Ты говорила Дидеро о своих выдумках с царевичем Парисом на лестнице?

Гермиона закусила губу.

– Понятно. Что ж, ты должна сказать ему, что ошиблась, – продолжила Елена. – Я думаю, ты видела стражника.

– Стыдно, – сказала Полидора. – Ты всегда обманывала и сбивала людей с толку.

Тихо, как только могла, Елена спросила:

– Ты уйдешь сама или мне тебя продать, чтобы ты оставила меня в покое? Но кому ты нужна? Мне нужно вышвырнуть тебя за ухо. Твое брюхо очень удивится ужину нахального нищего.

Полидора положила руки на свои широкие бедра.

– Ты так со мной не поступишь. Ладно, подождите с дочерью здесь, я принесу ее игрушки, и вы поиграете вместе.

– Давай. А потом можешь идти и заняться какой-нибудь полезной работой вместе с прочими рабами.

* * *

Гермиона питала особую любовь к грубо вырезанному животному на колесиках – корове или лошади, Елена понять не могла. Остаток дня девочка таскала игрушку за собой на веревочке, иногда останавливаясь за стулом, откуда смущенно косилась на мать. Когда Гермиона наконец задремала под столом, Елена отнесла ее в смежную спальню. Положила дочь на кушетку и укрыла покрывалом.

Амата подбежала помочь.

– А вы не хотите отдохнуть, госпожа? У вас усталый вид.

Елена покачала головой. Она пододвинула стул к кушетке, села и стала смотреть на своего спящего ребенка. Грудь сдавливало от невыразимых эмоций. Время от времени ее мысли блуждали вокруг Менелая. Вокруг Париса… Парис, Парис. Вокруг Леды. Тиндарея. И себя самой. Внезапно они вернулись к Гермионе. Какая тоска!

В конце концов Елена перестала что-либо чувствовать. Амата коснулась ее локтя, и она поднялась. Стояла не двигаясь, пока служанка ее раздевала. Потом Елена легла на кровать и погрузилась в благословенный беспробудный сон.

Проснулась она резко. В изножье кровати дрожало пламя единственной лампы. Елена не помнила, чтобы зажигала ее. Комнату все еще окутывали серые сумерки.

– Амата, это ты?

Пляшущее пламя приблизилось. Ее волос коснулась чья-то рука. Елена сдержалась, чтобы не вскрикнуть, и почувствовала слабое дуновение миррового масла. Резко сев, заморгала от света. Взгляд двух других блестящих глаз впился в нее.

– Ты не хотела меня видеть, – тихо сказал Парис, – и я сходил с ума.

Ее покрывало соскользнуло на талию. Свет лампы озарил ее тело. Свободная рука Париса опустилась с шеи Елены к ложбинке между грудей, и страстное желание охватило ее. Ладонь троянца остановилась на округлости ее живота.

– Сейчас я рад, что нашел тебя в прекрасном самочувствии.

– Как ты?..

– Подкупил ночного стражника.

Кончиком пальца Парис подцепил покрывало и сбросил его на пол. Елена проследила за взглядом Париса, упиравшимся в ее бедра, и они сами собой раздвинулись.

– Ох, Елена. Ты не разочаровываешь.

Ее охватило желание, дурманящее, лихорадочное. Парис развернул свою набедренную повязку и бросил на пол. Он оказался именно таким, каким она его представляла себе бесконечными ночами, когда лежала без сна и плоть ее была слишком горяча, чтобы укрываться: мускулистые бедра, напряженное тело. Она откинулась на подушки, словно его вес уже прижал ее к кровати.

– Ты так долго меня обделяла, – сказал Парис.

Теперь все стало неважно: ни муж, ни слуги. Важно было чувствовать Париса внутри, наполняясь мучительным, нарастающим желанием. Елена протянула к нему руки; губы любовников соприкоснулись, яростно и жарко, а затем раскрылись. Его пальцы двигались у Елены между ног, ошеломляя ее такими ощущениями, о каких раньше она даже не догадывалась. Волны наслаждения грозили полностью поглотить Елену. Она оттолкнула руку Париса, опасаясь этого, сжала его ягодицы, и он вошел в нее так энергично, что оба вскрикнули.

Он толкнулся один, два, три раза. Содрогнулся в экстазе.

Несколько мгновений Елена просто лежала под ним, потеряв дар речи от удивления. Она прошептала:

– Я сделала что-то не так?

Парис слез с нее и опустился на колени.

– Раньше такого никогда не случалось.

В животе у Елены возникло неприятное, тошнотворное чувство, будто ей изменили.

– Забудь то, что было раньше. Иди ко мне. Мы можем попробовать еще раз, когда ты отдохнешь.

Но Парис только, хмурясь, смотрел на свой поникший орган. После недолгой передышки Елена протянула руку и обхватила пальцами безвольную плоть. Подождала. Ничего не происходило. Она посмотрела на Париса с немой мольбой. Он положил свою ладонь поверх ее руки и начал двигать в спокойном ритме. Его мужское достоинство шевельнулось.

– Я делаю тебе больно? – спросила Елена.

Его тихий вздох успокоил ее. Боли она ему не причиняла.

К ее удовольствию, от ее ласк детородный орган Париса начал увеличиваться. Елена позволила его приоткрытым губам и опущенным векам стать ее проводниками. Она провела ногтями вдоль ствола, а языком – по набухшим венам.

– Медленно, – простонал он.

– Медленно, Парис. У нас вся ночь впереди.

* * *

Пути назад не было. Каждый долгий взгляд через стол за ужином, каждая улыбка, каждое интимное прикосновение во время прогулки по цитадели выдавали тайну влюбленных не меньше, чем звуки, еженощно издаваемые ими в Елениной спальне. Елена видела правду в своем отражении, в своих виноватых, горящих глазах: на нее теперь смотрела уже не жена Менелая.

Дворец казался ей одновременно смутным воспоминанием и живым пространством, наполненным тенями и шпионами. Слишком уж часто Елена наталкивалась на группки шепчущихся рабов, разбегавшихся при ее появлении. Выражения их лиц были равнодушными или того хуже – наглыми. А что до стражников, то ей не то казалось, не то в самом деле они стали приветствовать ее с задержкой? Елена в любой момент ждала внезапного приезда рассерженных ее изменой Менелая или Агамемнона. Никто не поверит, если она изобразит невинность. Менелай может и попритворяться некоторое время, но Агамемнон не потерпит, чтобы она осталась безнаказанной. Какой же подарок она преподнесла своему врагу: оправдала возможность избавления от бесплодной царицы, которая подарила дому Атрея царство, но не сыновей!

Парис был прав – его уговоры, мольбы, предупреждения. Она должна бежать с ним в Трою.

Накануне отъезда Елена, дрожа, несмотря на обнимающую ее плечи руку Париса, стояла перед остывшим очагом в своем тронном зале. Они в заключительный раз проговаривали с его людьми план побега. Еще никогда Елена не позволяла очагу погаснуть, но вынести появление слуг, которые раздули бы угли, не могла. А бедная верная Амата никогда бы и близко не подошла к огню. Рука молодой женщины сильно тряслась, даже если она просто держала лампу. Это стало следствием виденного ею пламени, пожиравшего ее далекий родной город.

Парис недоуменно хмурился, глядя на своих троянцев.

– Я просто не понимаю. Все маленькие девочки любят лошадок.

– Только не Гермиона, – возразила Елена. – Я каждый день водила ее в конюшни. Она орет, будто я бросаю ее на растерзание плотоядным коням Диомеда. А это просто наши лаконские лошади, не ваши огромные троянцы. Завтра, если мы не проявим осторожность, она перебудит весь дворец.

Несколько человек Париса тихо совещались между собой. Елена сложила руки на груди и окинула троянцев надменным взглядом. Она надеялась, что глаза не выдают ее переутомления или чрезмерной тревоги. Все тело ломило от усталости. Елене нестерпимо хотелось упасть на стоящий позади трон, но она не садилась на него с тех пор, как стала любовницей Париса. Несколькими днями ранее Парис бездумно проговорился о том, что его люди опасаются брать ее с Гермионой в Трою, поскольку это было зловещим знаком для предстоящего длительного путешествия по суше и морю.

Парис перестал хмуриться и широко заулыбался.

– Ах, «Подвиги Геракла». Какая песня!

– Что? – не поняла Елена.

– Ну, знаешь, где Геракл усмиряет плотоядных коней Диомеда. Ее пел сказитель Менелая. Надо взять его с собой.

– Украсть сказителя? – переспросила Елена. Порой он был капризнее Гермионы.

– Мне он нравится больше, чем отцовский.

– Должны же мы оставить Менелаю хоть какое-то утешение.

Парис повесил голову, выражая раскаяние.

– Конечно. А вот одна идея: ты могла бы рассказать Гермионе сказку про лошадей. Не плотоядных коней, конечно, а… Ох, я не знаю… О дружелюбной летающей лошадке?

– Дружелюбной летающей?

– Ну да, почему же нет? Она ребенок, любовь моя.

– Если уж ее пугают эти лаконские мешки с костями, то наши троянцы доведут ее до безумия, – морщась, сказал один из людей Париса.

– В Ахее нет лошадей внушительнее наших, – добавил другой.

При виде мечтательной улыбки Париса Елену покинули остатки жизненных сил, словно вино, выбежавшее из опрокинутой фляги.

– Наши кони берут призы по всему миру, – сообщил он ей. – Мой брат Гектор объезжает их на равнине. Я могу весь день сидеть и без устали смотреть на это. Каждому хочется иметь троянца, знаешь ли. Однажды Ахиллес из Фтии угнал под шумок троих.

Ахиллес. При звуке этого имени у Елены до сих пор учащался пульс. Было странно даже представить себе, насколько ее жизнь, жизни вообще всех, были бы другими, не отвергни отец ее поклонника детства.

Парис усмехнулся.

– Может, и у Менелая где-то припрятано несколько троянцев.

– Сомневаюсь, что он стал бы красть лошадей у твоего брата, – возразила Елена.

– Зачем же так раздраженно, любовь моя? – Он привлек ее к своей груди и прошептал на ухо: – Дорогая Елена. Не беспокойся. Все будет хорошо, вот увидишь.

Она позволила себе прижаться к нему. Если бы только его дыхание, его тепло наполнило Елену его легкой уверенностью.

– Мой отец будет нами гордиться, как Гектором, – добавил Парис. – Смех наших детей наполнит его дворец.

Когда-то, давным-давно, этот тронный зал тоже наполнял смех. Елена, Клитемнестра и двое их братьев сидели вокруг очага и рассказывали истории о богах, героях и чудовищах, изображенных на фресках, – эти сценки теперь виделись Елене настолько далекими, что казались чужими. Леда всегда отказывалась судить, кто оказался лучшим рассказчиком, поэтому каждый из детей доказывал свое превосходство. Мальчики хвалились, девочки кричали и плакали злыми слезами. Елена думала тогда, что не существует проигрыша мучительнее, чем в тех соревнованиях возле домашнего очага, в тех жестоких состязаниях. А потом пришла Повелительница, Получающая Многих, Та, Чье Имя не Называют Вслух. Она забрала Елениных братьев. А позже – Тиндарея и Леду. Лишиться всего можно очень легко.

Елена уткнулась лицом Парису в шею и попыталась забыть о присутствии его людей.

– Рассказать Гермионе сказку, говоришь?

Клитемнестра любила истории о матушке Тейе, богине, дающей жизнь. Их братья предпочитали подвиги героя Геракла и рвались однажды пуститься в такие же приключения, как и он. Но чего в итоге добились эти двое, кроме негромкой дурной славы из-за кражи скота у двоюродных братьев и участия в битве без выживших? Клитемнестра тоже будет забыта, как обычная женщина. Может, Елена станет исключением, как жена, чья измена заставила ее бросить вызов могущественному дому Атрея? Она содрогнулась в объятиях Париса.

– Ты слишком сильно тревожишься, – сказал Парис. – Завтра Гермиону никто не услышит, кроме часовых, а им я заплатил за то, чтобы они оказались глухи. Любой здравомыслящий человек будет в это время в постели.

– Слуги встают рано, Парис.

– Не так рано, как встанем мы.

Она высвободилась из его объятий и вгляделась в его самодовольное лицо.

– Ты ничего не забыл? Провизия – ты уверен, что нам хватит? Ты ведь понимаешь, что в Лаконии мы остановиться не сможем? Подданные Менелая могут нас приютить, а потом отказаться отпускать.

– Пусть только попробуют, – огрызнулся один троянец, поглаживая рукоять ножа на поясе.

– Тогда в последний раз проговорим все, – предложил Парис. – У нас уйдет день на то, чтобы убраться из Лаконии. Опасаться стоит только колесниц. Еды у нас хватит на несколько дней, на всех. После этого мы будем рассчитывать на друзей, которых я завел за время своего пребывания в Ахее.

– Ты и впрямь веришь, что твои ксенои ради какого-то чужака станут рисковать тем, чтобы нажить себе врага в лице Агамемнона? – Как мог Парис полагаться на веру в закон ксении, когда сам убегал из Ахеи, прихватив с собой жену своего ксеноса? Елена обвела взглядом его людей, прощупывая гнилые места в плане и стараясь понять, кто из них может дрогнуть. – Неужели никто из вас не боится?

Вокруг нее зарокотали гневные протесты.

Парис взял ее за руки. По крайней мере, сам он напуган не был.

– Мы опередим новости на несколько дней. Агамемнон не узнает о случившемся раньше, чем мы пустимся в плаванье. Посмотри на меня. Ты устала, любовь моя. Поспи немного. Чтобы завтра быть свежее.

– Пожалуй, посплю.

– Прости, что не приду к тебе сегодня ночью. Не будем рисковать, чтобы не привлечь внимания сама знаешь кого.

Даже Гера на своем облачном троне, рыскавшая по земле в поисках неверного мужа Зевса, не могла похвастать более проницательным оком, чем Полидора. Старая нянька до сих пор могла по лицу Елены узнать о каждой тайне, притаившейся в сердце ее подопечной.

Елена вышла из зала с поцелуем Париса на губах.

* * *

Она шла по купающимся в свете факелов и теней коридорам в направлении детской, мимо дверей, знакомых как свои пять пальцев, но теперь чужих и неприветливых, чувствуя себя тенью из ее прошлой жизни.

Когда Елена вошла в детскую, Полидора хмуро посмотрела на нее снизу вверх. Старая женщина сидела возле кроватки Гермионы и чинила одну из туник девочки.

– В твоем тронном зале собрались чужеземцы.

– Ох, тише. Мне нужно, чтобы ты ушла, – сказала Елена.

– Оставила свою маленькую одну?

– Ты слышала, что я сказала. Сегодня ты спишь внизу.

Полидора выпятила подбородок.

– Я не буду ночевать с рабами.

– Ты сама рабыня.

– В твоем распоряжении целый дворец, госпожа. Для чего мне оставлять ребенка на твою милость?

Елена опустилась на стул.

– Только один раз сделай, как я говорю, Полидора. Давай не будем ссориться. Не нужно больше.

Глаза на мясистом лице старухи сузились до размеров булавочной головки.

– Ты что-то задумала. Все таскала Гермиону в конюшни. Для чего тебе это? Теперь ей снятся кошмары. Не то чтобы ты могла это знать. Это ведь я ее успокаиваю, пока ты спишь там, где тебе хочется.

– Ах ты злобная ведьма! – Елена подбежала к няньке, схватила ее за руку и выволокла в коридор. Ее гнев остыл так же быстро. Она прислонилась к дверной раме. – Обещай, что не возненавидишь меня, Поли.

Полидора нахохлилась, потирая руку в том месте, где выступили пять красных отметин, оставленных пальцами Елены.

– Я сделала тебе больно. – Елена попыталась дотронуться до Полидориной руки.

Старая женщина отдернула руку.

– Не больше, чем собираешься. В этом я не сомневаюсь.

– Ты должна любить меня, даже если больно. – Полидора неодобрительно хмыкнула. – Я знаю, ты любишь Гермиону. Но не беспокойся за нее чрезмерно, Поли. И не воображай себе, что я не в состоянии приглядеть за собственным ребенком.

– Я ее нянька.

– А я, – парировала Елена, – ее мать. Убирайся.

Со сжатыми губами и прямой спиной Полидора повернулась и удалилась по коридору. В дальнем конце она пробубнила:

– Я приду проведать ее утром.

– Не раньше середины утра, – прокричала Елена. – Нам с ней нужно проводить больше времени вместе. Ты сама это сказала. Оставь нас с дочерью в покое.

Полидора не ответила. Она пошла вниз по лестнице. Внезапно, когда из виду скрылась ее покачивающаяся из стороны в сторону седая голова, Елена почувствовала подступивший к горлу комок. Она больше никогда не услышит этой тяжелой поступи, сулившей отрезвляющий нагоняй или быстрые, но нежные объятия, прогоняющие прочь все страхи ночи.

Елена стянула покрывало с Гермионы.

Ребенок сонно забормотал:

– Поли.

– Нет, это я. Садись.

– Нет, Поли. – Гермиона зарылась заспанным личиком в подушку. Елена просунула руки девочке под мышки, собираясь поднять. Гермиона застонала и скорчилась, сделавшись в своем сопротивлении тяжелой, как забытая под дождем шерстяная кукла.

– Мама может рассказать тебе какие угодно сказки, прямо как Поли, – сказала Елена.

Парис рассказывал Елене разные истории – странные, о приводящих в замешательство обычаях Трои. Елена спросила его, почему он выбрал своим оружием лук. А он, смеясь, объяснил, что его брат Гектор заставил его пройти древний ритуал взросления. Вручил Парису веретено, прялку и женский головной убор и вынудил сидеть на стуле, пока мимо него не пройдет весь двор. А потом заменил женские вещи луком и стрелами. Парис так обрадовался этому луку из светлой березовой древесины и рога, что решил овладеть искусством лучника.

Ахейцы считали лук оружием не более мужественным, чем веретено, но осторожность Елениного возлюбленного – по крайней мере, в отношении войны – ее успокаивала.

– Давай-ка посмотрим. Однажды жила-была дружелюбная лошадка по имени Вспышка.

– Твоя лошадка, – пролопотала Гермиона.

– Да, и она – самая ласковая в мире. – Если Елене удастся сделать так, чтобы ребенок бодрствовал сейчас, то во время их отъезда он будет спать. – И как-то раз Вспышка со своими друзьями из конюшни пустилась в волшебное путешествие.

– Они летают?

– Летают? Да, они полетели! Высоко над Арголидой, так высоко, что никто внизу не мог их увидеть. – Ни цари, ни вожди, сговорившиеся с Агамемноном. – Они приземлились на берегу, возле сверкающего моря, и там их ждал кораблик, который должен был их увезти. – Кораблик, шедший на Трою, в новый и полный неопределенности мир, где они с Гермионой будут чужими. Но Парис уверял ее, что его родные и народ их полюбят.

Голова Гермионы свесилась набок. Елена отнесла девочку на продавленную, из бычьей кожи кровать Полидоры. Прилегла, держа дочь на руках.

– Постарайся не спать, Гермиона. – Елена подавила зевоту. – Постарайся… ради мамы…

* * *

Сквозь закрытые веки Елены пробивался золотистый свет. Ее голова ведь только на миг коснулась подушки? Она привстала, опершись на локоть, сощурилась и посмотрела на оконную щель. В детскую все еще сочился лунный свет.

Над ней стояла Амата с лампой в руке.

– Пора, госпожа.

Елена откатилась от Гермионы, успокаивая сонно и протестующе застонавшего ребенка. Ребра у нее болели оттого, что она уснула в тесном жилете. Елена принялась возиться с тесьмой под грудью, прохладный воздух холодил каждый открывшийся участок ее тела. Хотя она уже привыкла к тому, что Парис будил ее в ранние часы для занятий любовью, раньше она не замечала неестественной тишины дворца. Он забылся сном, словно сторожевой пес, готовый проснуться в любой момент от звука ее шагов, от скрипа половиц. Елена боялась пошевелиться, пока Амата ее переодевала в шерстяную охотничью тунику. Потом она пошла в другой конец детской и открыла сундук с одеждой Гермионы; при этом его петли взвизгнули, словно раненое животное.

Елена поставила Гермиону на пол. Она поддерживала качающегося сонного ребенка, а Амата натягивала через голову девочки маленькую охотничью тунику.

Внезапно дверь детской распахнулась.

– Госпожа!

В проеме стояла Полидора и глазела на Гермиону, в дремоте привалившуюся к Елениным ногам. Елена лишилась дара речи.

– Этот ребенок с тобой на охоту не поедет, – прогремел голос старой няньки.

– Она поедет всюду, куда я ее повезу, – ответила Елена, хватая дочь за плечи.

Полидора широким шагом ринулась через комнату.

– Давай ее мне.

Елена отшвырнула протянутые руки женщины.

– Ох, уйди. Не вмешивайся.

– Ты меня пугаешь.

– Тише, ты всех перебудишь. И ты, Гермиона, тише, тише. – Сколько бы Елена ни гладила Гермиону по голове, та продолжала хныкать.

– После последнего раза, когда ты брала ее на охоту, ей снились кошмары, – заявила Полидора.

Последний и единственный раз, когда Елена попробовала укрепить свою связь с дочерью таким образом, всему охотничьему отряду пришлось повернуть назад, не доехав до леса. Ей никогда не забыть, как она пыталась унять охваченных паникой лошадей и успокоить Гермиону, чей ор так их перепугал; пыталась утешить Амату, расплакавшуюся из-за того, что девочка ее не слушала.

Вскрик Гермионы заставил Елену немного отпустить плечи ребенка.

– Ох, Полидора, я просто хотела провести немного времени с ней.

– Забавное время ты выбрала.

– У нас с ней будет целый день впереди. Мы с папой обычно выезжали на рассвете, ты разве не помнишь? А твои слова о том, что ей не понравится, – это из-за тебя она боится охоты.

Полидора выпятила нижнюю челюсть.

– Я воспитываю из нее госпожу.

– Сказала бы я, как она воспитана. Она – мой ребенок. Мой. Не твой. И с какой стати я не должна… почему мне не… ох… – Елена схватилась за лоб.

– Госпожа?

– Почему ей нельзя… ехать на охоту? У меня был отец. Да. А у Гермионы есть я. Мы охотились целый день… целый день.

– Ты заговариваешься, моя девочка.

Елена пошатнулась и шагнула вперед. Полидора, вскрикнув, подхватила ее своими сильными руками. Амата в ужасе ахнула.

Полидора пощупала Еленин лоб.

– Так и знала, что-то с тобой не так. У тебя начинается жар. Быстро обратно в кровать. Старая Поли лучше знает, и не нужно забывать об этом. Временами ты бываешь упряма, уж прости за мои слова.

– Осторожно, оу! – Елена врезалась в угол стола, пока Полидора вела ее до кровати. – Как же жарко. – Она снова опустилась на кровать, опустив трепещущие веки.

– Подожди, дитя. Я принесу тряпицу и холодной воды.

Едва дверь со стуком захлопнулась, Елена вскочила. Схватила Гермиону за руку и подала знак Амате. Как только ей показалось, что времени прошло достаточно, она приоткрыла дверь и выглянула наружу. Полидоры видно не было. Две женщины крались по коридору, держась ближе к стенам и ведя за собой свое маленькое сокровище. Их собственные тени преследовали их, будто воришки.

Так они незамеченными выбрались во двор. Троянцы расступились, пропуская их. Парис замер на полушаге, морщинки на его лбу разгладились. Он засмеялся, когда Елена подбежала и бросилась в его объятия.

Он осыпал ее лицо поцелуями.

– Хвала богам. Я решил, что ты передумала.

– Не сейчас. Никогда. Колесницы готовы?

– Все готово. Не будем терять времени. – Несмотря на сказанное, он продолжал держать Елену в объятиях.

– Идем, Парис.

– Да… Но почему ты дрожишь?

Он проследил за Елениным взглядом. За людьми Париса виднелся силуэт Полидоры с гидрией, она неуклюже и неуклонно продвигалась вперед.

– Оставь нас! – крикнула Елена прежде, чем с губ старой женщины успели слететь обвинения.

Парис прижал Елену к своему боку.

– Прекрасный день для охоты, Поли.

– Знаю я, на что ты любишь охотиться, – пропыхтела Полидора. Она остановилась перед ними и повернулась к своей госпоже: – А теперь послушай меня. Я знаю, что вы задумали. Нет, не перебивай меня своим враньем. Я более чем верноподданная, и царь Менелай был добр ко мне. Он был добр к тебе и к этому, этому… – она буквально выплевывала слова, – смазливому троянцу. Наш господин не заслуживает такого: годами переносить твою угрюмость, потом столкнуться с предательством под собственной крышей на виду у рабов. А теперь вы еще похищаете его единственного ребенка?

– Она и мой ребенок тоже.

Полидора издала сквозь зубы какой-то звук.

– Заберете его ребенка – и двух шагов не ступите за порогом дворца. Подкупили стражу, да? Посмотрим, захотят ли они, чтобы хозяин узнал об их предательстве.

– Заприте старуху в чулане, – зарычал какой-то троянец, надвигаясь на Полидору.

– Не смей ее трогать! – крикнула Елена. Гермиона захныкала. Елена пожалела о том, что не дала ребенку снотворного отвара. – Мы едем охотиться, Поли, вот и все.

– А это тогда что? – Полидора показала на сундуки, узлы и сосуды, все еще расставленные по двору и лишь частично скрытые за ногами троянцев. Она с ворчанием распахнула стоящий у ног Париса сундук. Из-под крышки заструилось слегка переливающееся свечение.

И без того упавшее сердце Елены ушло в пятки.

– Драгоценности? Как замечательно! На охоте они вам не нужны. Или это часть данного тебе отцом приданого?

Елена глубоко вздохнула. Она погладила щеку тихо всхлипывающей дочери.

– Очень хорошо, вперед, выдай нас, если так хочешь. – Троянцы во все глаза смотрели на нее. – Но ты должна понимать, что делаешь. Если я останусь, Менелай узнает правду. Я его опозорила. Я опозорила его семью. Ты разве не слышала, как в доме Атрея наказывают неверных жен?

Пронзительные глаза Полидоры расширились.

– Но не мой господин.

– О, Менелай, может, и постарается меня простить, но Агамемнон?.. – Елена позволила содержащемуся в ее словах подтексту повиснуть в воздухе.

Полидора затрясла головой.

– Не нужно было делать этого. Ты вообще не должна была так поступать.

Елена потянулась к руке старой женщины; Полидора ее отдернула.

– Но я сделала, Поли. И теперь этой мой единственный шанс. Разве ты не видишь? Это шанс жить. Менелай с Агамемноном разрушили мое счастье, когда уничтожили мою семью. Они уничтожили семью, о которой я мечтала. Но Повелительница Любви сжалилась надо мной. Она послала мне Париса.

– Она тебя обманула, – прошептала Полидора.

Щеки Париса вспыхнули.

– Мы теряем время.

Елена попыталась ему улыбнуться, выразить благодарность.

– От этого человека у меня родятся дети, Поли, дети, которых богини не дают нам с Менелаем. У Гермионы будут братья и сестры. И у меня снова появятся братья и сестры, поскольку у Париса их много. Еще у меня будут новые мать и отец. Парис говорит, что у него добрые родители. Они станут любить нас с Гермионой. Моя дочь будет расти среди шума, смеха и любви, как и я.

Жалость пропечаталась на жестком лице Полидоры.

– Ты все еще ребенок.

– Достаточно взрослый для того, чтобы дать клятву. Именно это я сделала, когда Парис пришел ко мне в кровать. А Менелаю я ничего не обещала. – Елена схватила Полидору за руку. – Тебе не обязательно расставаться с Гермионой. Поедем с нами.

На этот раз Полидора не отстранилась.

– Да простят меня бессмертные. А вместе с ними наш господин и маленькая. Я не хочу видеть, как тебя будет мучить Агамемнон. До рассвета, наверное, никто не поймет, что вас нет. Я буду молиться, чтобы у тебя было несколько лет счастья прежде, чем ты разглядишь, кто этот мальчик на самом деле. Так поезжай же. Прощай.

– Ох, Поли! Спасибо, спасибо.

– Но ребенка оставь мне.

Елена уставилась на няньку.

– Отдай мне ребенка нашего господина, или до Трои вы не доедете.

У Елены подкосились ноги. Она опустилась на землю перед своей озадаченной дочерью и коснулась ее щеки дрожащей рукой.

– Мама? – Личико девочки сморщилось. – Мама?

Елена уткнулась лицом в волосы Гермионы, в недобритые рыжие пучки, свидетельствовавшие о материнской забывчивости. Ее чувства заглушил аромат, который она редко замечала из-за своих ароматических масел: запах непорочного детства. Она поцеловала падающий на лоб Гермионы завиток. Однажды Гермиона сожжет свой девичий локон во время свадебного жертвоприношения, на котором не будет ее матери. Она передала ошеломленную девочку в руки Полидоры.

– Что ты делаешь? – спросил Парис.

– Уезжаю, – ответила Елена.