Богам следовало ниспослать Елене видение, как они ниспослали Гекубе, троянской царице. Во время родовых мук та увидела ржущих лошадей на пропитанной кровью равнине. Поломанные, изуродованные тела людей. Рыдающих матерей с лишившимися отцов младенцами на руках. Некогда благородных жен, связанных вместе на берегу моря и предназначенных для постелей других мужчин. Охваченный пламенем город. Елена могла бы изменить судьбы ахейцев и троянцев, если бы имела к тому расположение. Она могла бы отвергнуть Париса, головешку, которую Гекубе следовало погасить в Троянском заливе.

Чего бы я ни отдал сейчас, чтобы никогда не слышать зова троянской сирены. Чтобы снова стать мальчишкой и рядом с Патроклом мечтать о славной, уродливой войне. Не то чтобы здесь, в подземном царстве, у меня осталось хоть что-то, что можно было отдать за это. Даже Патрокл для меня потерян. Я ищу его в душном мраке, но он каким-то образом от меня ускользает. Может, он прячется? Может, на меня обижен? А может, он просто еще не нашел дорогу сюда. Я задержал его тень над землей, и теперь он сбился с пути.

При жизни мы ни дня не проводили друг без друга. Когда он впервые прибыл в цитадель моего отца, ему было двенадцать, а мне – девять. Меня разбудила болтовня слуг, готовивших соседнюю спальню, а потом окончательно встряхнул приезд неожиданного гостя. Я умолял их сказать, кто этот незнакомец и почему выбрал для поездки во Фтию столь ненастную и кромешную ночь. Они ответили, что прибыл юный кузен моего отца из Опуса, но зачем он приехал, не знали.

Я помчался через весь дворец, чтобы увидеть этого родича, с которым мне очень хотелось подружиться, как когда-то хотелось познакомиться с нашими кузенами Аяксом и Тевкром. Я столько раз представлял себе лицо Патрокла. Он должен был быть похож на меня, только ниже и тоньше. Мой разум опережал ноги, отбирая среди моих спортивных достижений то, что должно было вызвать его восхищение.

В вестибюле перед отцовским залом я остановился как вкопанный. Сквозь дымную пелену я увидел скорчившегося над очагом и роняющего туда беззвучные слезы мальчишку. Голова его смиренно поникла, а плащ был мокрым насквозь, словно небо плакало по нему одному. Его глаза, как у почуявшего лучника олененка, метнулись из-под спутанных волос на меня.

Я опустил взгляд, опасаясь еще больше расстроить несчастного, но потом не удержался и тут же снова посмотрел на него. Однако Патрокла заворожил огонь, будто между его языков разыгрывалось что-то неведомое и жуткое.

На бортике очага лежала оливковая ветвь, перевитая белой шерстью. Это подтвердило мою догадку: кузен был просителем. Иногда в чем-то провинившиеся люди, бежав из своих земель или будучи отправленными в изгнание, приходили к моему отцу за очищением. В зал набивалось столько народу, сколько могло поместиться, и все они смотрели, как отец окроплял чужеземца кровью, а потом смывал его скверну чистой водой. Этот обряд не позволял скверне распространиться и по нашему царству.

Отец поднял Патрокла на ноги и заметил меня. Сдвинул брови с притворной свирепостью.

– Почему это ты не в кровати, юный воин?

– Я пришел поприветствовать нашего кузена. – Я сделал несколько шагов в направлении очага.

– Для этого еще будет достаточно времени. Ну-ка быстро в постель. – Отец подал знак насквозь мокрому незнакомцу, который стоял тут же. Мужчина двинулся вперед, чтобы забрать у Патрокла плащ, но мальчик вцепился в мокрую одежду. – Не дури, парень, – сказал отец тем ласковым тоном, который я так любил и по которому так скучал во время его отсутствия. – Пусть твой слуга заберет плащ, а то подхватишь простуду.

Содрогнувшись, Патрокл позволил отлепить промокший плащ от своего стройного тела. Я поборол странную застенчивость и приблизился к старшему мальчику. Чем дольше я его изучал, тем большее замечал сходство между его правильными чертами и теми, что были хорошо мне знакомы по отработке воинственных гримас в материном зеркале.

– Ахиллес, что я тебе сказал? – обратился ко мне отец.

Я притворился, что вспоминаю. Он ведь не мог ожидать, что я буду спать, когда мне хотелось столько рассказать Патроклу и столько услышать. К тому же как я мог оставить мальчика, который казался таким одиноким?

Сунув руку в складки туники, которую успел накинуть в спальне, я потянул за плечевой ремень. Его я носил день и ночь, и на нем держался мой кинжал в ножнах. Этот кинжал был подарен отцом после того, как я сочинил свою первую героическую балладу. И хотя металл был недостаточно прочным для заточки, все же это была прекрасная награда. Отец сказал, что когда-то он принадлежал первому царю Миносу на Крите, и я часто представлял себе этого легендарного царя из древних времен: как он торжественно поднимает кинжал, и солнце сверкает, отражаясь от золотых осьминогов с серебряными рыбками в обвитых вокруг лезвия щупальцах. Хорошо отработанным движением я вынул кинжал из ножен и протянул его Патроклу не то в качестве подарка, не то ради того, чтобы услышать его одобрение, я и сам не знал.

Кузен отступил назад, его рот раскрылся, образовав идеальный круг. И его беззвучный крик завибрировал у меня в ушах.

– Нашему гостю нужно отдохнуть, – сказал отец.

С пылающими щеками я сунул отвергнутый кинжал в ножны и на негнущихся, словно сделанных из обожженной глины ногах зашаркал в вестибюль. В дверях я позволил себе последний долгий взгляд на Патрокла. На его лице застыл ужас.

Оказавшись снова в своей спальне, я впал в прерывистую дремоту. Мне снился бегущий в ночи мальчик. В какие-то моменты это был мой кузен, а в иные – я сам. За ним, взывая о мести, гнались взрослые мужчины. Земные боги вопили: «Нечистый! Нечистый!» и «Кровь за кровь!». Проснулся я в поту, весь трясясь и задыхаясь от сухого воздуха, крепко сжимая свой изогнутый кинжал.

Как только в узких окнах забрезжил первый свет, я быстро накинул на себя чистую тунику и отыскал отца. Он сказал мне: «Прости, сын, Патрокл не настроен кого-то принимать», – слова, которые он повторял потом на протяжении многих дней.

Несмотря на это, отец останавливался у порога комнаты Патрокла и рассуждал о чем-нибудь веселом, хотя ответа не получал. Я упрашивал и упрашивал, чтобы мне разрешили зайти. Больно уж не терпелось. Мне казалось, что это несправедливо, поскольку еще никогда в жизни я не был настойчивее. Я пробавлялся тем, что измерял уровень воды в кувшине Патрокла всякий раз, когда служанки забирали его для пополнения. К моему облегчению, мальчик все-таки пил, хотя к еде почти не притрагивался.

В конце концов отец сдался. Когда я впервые зашел в комнату Патрокла, внутри у меня все трепетало. Увидев его, я не смог сдержать изумленного вздоха. Он сидел на кушетке абсолютно прямо, худой и изможденный, как старик, а невидящий взгляд его ввалившихся глаз блуждал по фрескам на стенах.

Я просидел с ним весь тот день и все последующие дни тоже. Феникс, мой учитель, в то время не наказывал меня за пропущенные уроки; он просовывал голову через дверь и превозносил добродетель терпения. Отсутствие тренировок с оружием меня тоже не беспокоило. Для меня было важно лишь получить ответную реакцию – улыбку, представьте себе, – от этого затравленного мальчика.

Я рассказывал Патроклу свои самые интересные истории.

– Мой отец охотился на калидонского вепря с величайшими героями своего времени. Никогда еще не было зверя ужаснее. Клыки как клинки, а остальные зубы острые, будто обсидиановые бритвы. Когда-нибудь мы с тобой вместе добудем такой трофей.

А когда это не сработало:

– Мы построим корабль и поплывем в дальние страны, как наши отцы на борту «Арго». Мы оба будем капитанами, а лучшие люди будут стремиться попасть к нам в команду. Мы откроем места, которых еще не видел ни один человек. Мы будем сражаться в битвах и завоевывать города. И наш корабль вернется, нагруженный золотом, медью и оловом до такой степени, что народ удивится, как это он не затонул.

Патрокл смотрел мимо меня своими бездонными, как Эгейское море, глазами.

Робея, я рассказал ему и о собственных достижениях.

– В этом году я добыл первого оленя – ну, отец, конечно, помог мне удержать лук. Мой олень был благородным зверем. Я думаю, он был согласен на смерть. Разве не хорошо пасть летом своей жизни, в расцвете сил и славы?

– Лучше, чем весной.

Этот внезапный ответ поразил меня, ибо я впервые услышал его голос.

– Что?

– Эан умер весной.

– Ох, Патрокл, я знаю! – Наконец-то он захотел поговорить об этом, рассказать мне свою историю и объяснить, почему он бежал во Фтию. Я взял его за руки, но он отодвинулся подальше.

– Ты не можешь знать. Иначе ты не стал бы добиваться моей дружбы.

– Но я же знаю. – Застенчиво зардевшись, я добавил: – Мой отец мне все рассказывает.

– Что? Он рассказал тебе, как я ударил своего друга? Что для Эана лето никогда не наступит? – Впервые Патрокл устремил взгляд своих черных глаз на меня с силой водоворота Харибды, который однажды чуть не затянул в морскую пучину «Арго».

– Да. Твой слуга рассказал моему отцу, а он – мне. Твой товарищ дурил тебя во время игры в кости. И ты его ударил, всего один раз. Я тоже прихожу в ярость, когда люди ведут себя бесчестно.

– Я размозжил Эану голову каменной игровой доской. За кости!

– Ты ведь не собирался бить его так сильно.

Патрокл поднял ладони, будто увидел на них пятна Эановой крови.

– В тот миг я его ненавидел! Я хотел сделать ему больно.

– А теперь?

К моему удивлению, он соскользнул с кушетки на пол и обхватил мои колени, как принято выражать мольбу.

– Ты должен мне поверить: я бы все отдал, чтобы вернуть друга. Если бы его отец был там, я бы подставил ему свое горло. Но мой отец отослал меня сюда, чтобы избежать кровавой расплаты, после которой я был бы мертв, как Эан.

– Теперь ты мой друг, и я не позволю, чтобы с тобой что-то произошло. Идем со мной. Тебя пора очистить.

Его голова вскинулась.

– Но я никогда не буду чист.

– Феникс говорит, что некоторые смерти не оскверняют: воины отдают свои жизни по собственному желанию, и жертвенные животные кивают прежде, чем опускается топор. Но если человек забирает чью-то жизнь так, как сделал ты, его нужно очистить от этой скверны.

– Или он должен умереть. Моя смерть удовлетворит богов и отца Эана.

– А как насчет моего отца? Как наш дворец и земля снова очистятся, если ты не примешь очищения? Ты ведь наш гость.

Патрокл нахмурился.

– И мы твоя семья, Патрокл. Мы разделяем твою вину.

Плечи его затряслись. Тыльной стороной ладони он смахнул со щек слезы и неуверенно, с моей помощью, встал на ноги.

* * *

После очищения Патрокл то и дело погружался в уныние. Я призвал свое новообретенное терпение и ждал, пока его состояние духа стабилизируется. И наконец мое упорство помогло ему воспрянуть духом.

А потом пришли новости из его города, из Опуса. Ради того, чтобы в отсутствие убийцы семья Эана не отомстила, зарезав кого-нибудь из родных Патрокла, его отец со своими приспешниками глухой ночью отправился в дом Эана. Они подожгли дом, тем самым погубив всех, кто в нем находился. Разделавшись с семьей Эана, в последующие дни они разыскали всех его дальних родственников мужского пола, способных отомстить за это жестокое убийство.

Ужасные вести прилетели в наш дворец быстрее, чем пламя поглотило родителей, братьев и сестер Эана. Несколько дней Патрокл выл, как осиротевший волчонок. А когда рыдания прекратились, погрузился в транс, из которого никто не мог его вывести. Феникс считал, что жалеющий Патрокла бог лишил его разума.

Однако как-то вечером мой кузен покинул свою комнату и пришел в зал, где мы ужинали с Пелеем и мирмидонянскими военачальниками. Он сел за свободный стол, принял миску с рагу из чечевицы и фасоли и съел все до последнего кусочка. Мы с отцом обменялись широкими улыбками.

После того как мирмидоняне насытились и разговор сделался бессвязным, Патрокл ударил своим кубком по столу и заговорил спокойно и четко:

– Благородные мирмидоняне, слушайте мою клятву, которую я даю перед лицом Зевса, Хранителя Клятв. Я, Патрокл, сын Менетия, больше никогда не подниму руку для расправы. Я никогда не буду носить оружия, даже ради собственной защиты. Если я нарушу эту клятву, пусть Зевс поразит меня. Мои мозги растекутся, как это вино.

Мирмидоняне с испугом смотрели, как Патрокл выливает содержимое своего кубка в канавку для либаций.

– Зеленый юнец, – пробормотал Феникс.

Мои глаза защипало от слез. Я мог бы проклясть себя за то, что не предугадал намерение Патрокла, но для того вечера было довольно самобичевания. Он выбрал путь, не суливший ни чести, ни славы. Люди более низкого происхождения будут презирать его. Я подхватил свой кубок и прочистил горло. Глаза отца встревоженно округлились.

Я произнес:

– Я призываю Зевса и мирмидонян засвидетельствовать мою клятву. До тех пор, пока последний вздох не покинет мое тело, я клянусь защищать Патрокла со всей силой, что имею. Если когда-нибудь я подведу его, если кто-то причинит ему вред, пусть моя кровь смешается с его кровью. – Я опрокинул кубок и вылил вино.

Отец опустил голову.

– Да будет так, как должно быть.

* * *

Мы помнили наши клятвы. Воинственные владыки были потрясены отказом Патрокла носить оружие. Те, кто знал о смерти Эана и ее последствиях, поклялись по настоянию Патрокла никогда это не обсуждать. Из-за этого я становился бессилен должным образом оградить его от подозрений в трусости, и это ранило меня в самое сердце. Ни один ахеец никогда не посмеет нарушить клятву, даже ту, что дал в детстве.

Мы с Патроклом находились во Фтии после недолгой кампании в Эпире, когда до нас дошли вести о последнем несчастье, постигшем дом Атрея. Мы в изумлении слушали отчет микенского гонца о побеге жены Менелая. Агамемнон разослал гонцов во все концы Ахеи с приглашением как друзей, так и соперников провести осень в микенском дворце. Несомненно, это было приглашение на военный совет.

Слуга проводил гонца из зала в гостевую. Патрокл смотрел им вслед через колонны на галерее до тех пор, пока они не скрылись из виду. Вовсе не эту войну он предсказывал. Коварный союз Микен и Трои против ахейцев не сложился. Агамемнон желал вести царей Ахеи до самых ворот Трои.

– Это твой шанс по-настоящему показать себя, сын мой, – сказал отец со своего трона. Голос его прозвучал до странности безжизненно.

Я опустился на скамью и откинулся к стене, чувствуя, как расписанная штукатурка холодит затылок. Она могла быть моей, невеста, отвергшая Менелая. Может, боги пощадили меня, передав мое унижение сыновьям Атрея? Нет, все было бы совсем иначе, если бы своим мужем Елена называла меня.

Патрокл сел на скамью со мной рядом. Мечтательно улыбнулся.

– Набег на Трою может сделать тебя самым прославленным воином во всей Ахее.

«А тебя, мое дыхание, кровь моя?» – спросил я его про себя и закрыл глаза, чтобы он ни о чем не догадался.

Отказ биться принесет Патроклу только позор.