Река Эврот серебрилась в бледном солнечном свете. Ведомая проводником, Елена без одежды заходила в прохладную воду на отмели. Чуть впереди шел Менелай. Он согнул колени, чтобы спрятать ото всех свои рыхлые ляжки. Елена разглядывала толпу на восточном берегу, выискивая определенное лицо. Каждый праздник Ложа собирал людей со всех окрестных деревень Лаконии, и они, украсив головы венками из сосны и скальной розы, наблюдали за обрядом очищения. В передних рядах стояли молчаливые жрецы и знать, позади перешептывались рабы, а остальные теснились где-то между первыми и вторыми. Елена расправила плечи, чтобы народ по достоинству оценил ее нагое тело, ибо в остальное время на протяжении года ее красота растрачивалась впустую.
Вот он, беспечный черноволосый царевич из Трои, тот, кого ей хотелось увидеть больше всего и увидеть которого она почти боялась. Он виновато улыбался, протискиваясь через ряды знатных горожан, пока не оказался в зоне прямой видимости. Многие в толпе наблюдали за ним, но его взор был устремлен на одну только Елену. Ее кожу покалывало под его взглядом, ласкавшим ее лицо, груди и бедра. А его красота была подобна огню, высасывающему воздух из комнаты без окон.
Жрец Посейдона ожидал царскую чету в реке. Он принял из рук прислужника серебряную чашу и полил искрящейся водой голову Менелая. Елена задрожала от удовольствия, когда настала ее очередь, и вода омыла ей шею и плечи.
Ропот толпы стих, как только Менелай поднял непослушные руки. Он произнес:
– Моя плоть чиста. Я чист.
– Моя плоть чиста, – эхом повторила Елена, стараясь, чтобы ее голос прозвучал звонко, как прозрачная вода. – Я чиста. – Справившись с соблазном потрогать волосы и проверить, не примялись ли от воды тщательно уложенные и заколотые локоны, она проследовала за проводником к илистому берегу.
Толпа зрителей охнула. Менелай поскользнулся и, замахав руками, упал в реку. Жрец Посейдона зашлепал по воде к нему, помог принять вертикальное положение и постарался предотвратить очередное его падение, потащив за собой к берегу, словно неуклюжего тюленя. Пораженная Елена вспомнила, как ритуал омовения совершали ее родители: их высокие величественные силуэты и изящные движения, гордость, которую она испытывала, глядя на них. Ее муж махнул держателю полотенца. В отличие от Тиндарея и Леды, он гнушался обычаем предков обсыхать под лучами солнца.
Коричневатые одеяния, в которых они с Менелаем шли к реке, остались лежать на земле. Держатель платья обернул вокруг царя голубую набедренную повязку и закрепил на волосах золотую налобную диадему. Двое помощниц облачили Елену в шафраново-желтую праздничную юбку и жилет с обнажающим груди вырезом. Вокруг талии ей повязали пояс, а на лоб возложили диадему чуть меньшего размера, чем у мужа. Елена только вчера закончила наблюдать за работой по отпарыванию и перешиванию дисков, украшавших воланы юбки. Волнующая мысль о восхищающемся ею троянском госте и солнечный свет, который падал на украшения и озарял Елену золотым сиянием, помогали ей справиться с задачей.
Менелай вытянул белые руки.
– Я Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – моя.
– Ты Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – твоя, – нараспев вторила ему толпа.
Краска заливала лицо бога-царя до самых веснушчатых плеч.
– Сегодня я увидел богиню, которую хочу сделать своей невестой. Где же матушка Тейя, Повелительница Черной Земли?
Голос толпы стал громче от охватившего ее возбуждения:
– Господин, Повелительница Черной Земли стоит позади тебя.
Елена вперила взгляд в спину Менелая и старалась не думать о смуглых плечах, узкой талии и мягком, очаровательном произношении, о беззастенчивой лести и заразительном смехе троянца. К счастью, слетавшая в тот миг с ее губ реплика не требовала сосредоточенности:
– Я матерь Тейя, Повелительница Черной Земли. Вся плодородная почва – моя. Где же Посейдон, Повелитель Источников, который засеет мое бесплодное поле?
– Повелительница Черной Земли, Повелитель Источников стоит перед тобой, – отвечала толпа.
Троянский царевич держал путь в Ахею. Он ехал с дружественной миссией, направленной на то, чтобы залечить старые раны, нанесенные ахейским набегом на Трою два поколения тому назад, и не особенно распространялся, как собирается этого добиваться. Владыки Трои всегда облагали значительными налогами корабли, что, держа курс в Геллеспонтский пролив, пережидали в их порту непогоду, но для ахейцев плата, взимаемая по приказу царя Приама, была и вовсе непомерна. Кара, постигшая многих за деяния нескольких участников давнего набега. Менелай, радуясь шансу сгладить трения между Троей и Ахеей, приветствовал Париса в Лакедемоне как личного гостя и нового друга.
Он повернулся к Елене и схватил ее за руки.
– Повелительница Черной Земли, я засею твое бесплодное поле.
Безысходность охладила чресла Елены.
– Тогда веди меня к своему ложу, Повелитель Источников.
Скорбный и короткий звук морской раковины привел зрителей в восторг. Звон кимвалов побудил их выстроиться в широкий нестройный ряд. Ощущение, что троянский ксенос, гостящий у них друг, наблюдает за ней из толпы, затуманивало чувства Елены больше, чем шум и суета, чем сотрясающиеся трещотки танцовщиц или плачущие флейты раздувших щеки музыкантов, и больше, чем мычание увитых гирляндами жертвенных быков. Всякий раз, когда она бросала взгляд через плечо, Парис оказывался все ближе. Возле теменоса Храма Двух Цариц и Царя они почти коснулись друг друга.
Служители богов дожидались в теменосе. Они образовали круг перед каменным алтарем под священным дубом матери Тейи. Помощники усадили Елену с Менелаем на деревянные троны, установленные на склоне и развернутые к алтарю, а затем аккуратно в ряд выстроили перед алтарем быков. Елена завидовала благостному спокойствию животных в последний день их жизни. Они погибнут быстро. Не они, а их плоть, из года в год идущая на заклание.
Участники процессии обступили жрецов, образовав широкий и глубокий полукруг. Где-то там стоял и Парис. Из храма Двух Цариц и Царя появилась Гермиона с корзиной ячменя. Ее сопровождала девочка-гидриефора с кувшином для омовения. Тень от корзины падала на лицо дочери, но Елена заметила, что оно сморщилось от волнения. Менелай, как всегда, похоже, ничего не замечал; он лучезарно улыбнулся Гермионе, метнувшей на отца растерянный взгляд. Корзина на голове ребенка зашаталась. Менелай беспокойно заерзал на своем троне.
– Говорила же тебе, она еще мала, – сквозь зубы процедила Елена. Ради зрителей она сохраняла бесстрастное выражение лица. – Она к этому еще не готова.
Менелай затаил дыхание, когда корзина начала соскальзывать с головы Гермионы. Девочка с кувшином – вода плеснула через край – потянулась и остановила падение. Елена стряхнула руку Менелая, обвивающую ее предплечье. Продолжая придерживать корзину Гермионы, гидриефора выровняла свой медный кувшин, чтобы вода перестала выливаться. Мокрый металл скользил в ее тонких пальцах. Елена представила, как кувшин летит на землю, очистительная вода орошает траву, корзина стремительно падает и священный ячмень рассыпается, словно корм для скота.
От алтаря подбежала жрица, ухватила корзину, похлопала Гермиону по локтям, и девочка со сморщенным личиком, вскинув ручки-веточки, вцепилась в свою ношу. Жрица заглянула в кувшин, кивнула и изучила рисунок, образованный на земле пролитой водой.
– Все будет хорошо, – объявила она.
Участники обряда облегченно вздохнули.
Гермиона с гидриефорой обошли по кругу всех участников и жрецов, омывая им руки и установив тем самым невидимую границу. Потом девочка плеснула из кувшина на морды быков, и каждый мотнул головой в знак согласия со своей участью. От царицы такого подтверждения перед ежегодной необходимостью возлечь на брачное ложе не требовалось.
Гидриефора слегка поддела локтем плечо Гермионы. Та затрясла головой и молча уставилась на Менелая.
– Она должна это сделать, – шепнула Елена.
– Давай, – одними губами произнес Менелай.
Бросая долгие взгляды на отца, Гермиона по очереди обходила участников обряда, чтобы каждый мог зачерпнуть из корзинки немного ячменя. Внутри у Елены все затрепетало, когда вперед выступил Парис, собираясь взять несколько зерен. Затем участники по приглашению высшего жреца Посейдона осыпали зерном жертвенных животных. Служители срезали со лба каждого быка по несколько шерстинок и бросили в огонь на алтаре. А высший жрец затянул монотонный гимн, обращаясь к Посейдону и матери Тейе с просьбой щедрого урожая в обмен на бычьи бедренные кости.
Пение смолкло. Одновременно заклатели жертв оглушили обоих быков ударами топора, и на солнце блеснули ножи. Елена старалась не замечать запахов крови и навоза, не слышать последний хрип животных, который не могли заглушить даже громкие рыдания плакальщиц. Заклатели жертв подставляли сосуды под хлещущую из перерезанных глоток кровь и поливали ею алтарь.
Затем пришло время срезать с костей мясо и жарить его. В ожидании пира зрители разбились на группы. Когда все было готово, Елена заставила себя проглотить несколько кусочков, хотя внутренности ее восставали.
– Ты готова? – спросил Менелай, съевший не больше, чем она.
Елена кивнула. Взявшись за руки, они пошли в храм Двух Цариц и Царя.
Сандалии Менелая раздражающе стучали по каменному полу пристройки, Елена сидела на скамье и, закрыв глаза, мечтала о том, чтобы муж перестал расхаживать. За дверью зала божеств то поднимались, то утихали приглушенные голоса – озабоченные, или так ей казалось. Пока служанки подкрашивали ей лицо и укладывали прическу, она старалась не представлять себе, как ее божественный и царственный муж снова унижает ее перед знатью и высшими жрецами Лакедемона. Перед троянским ксеносом. О троянском ксеносе она старалась не думать вовсе, чтобы не разгневать Посейдона мыслями о смертных мужчинах.
Служанки добавили последние штрихи, нарисовав на Елениных плечах багровые солнца. Она встала и пошла в зал божеств рука об руку с Менелаем. Царевич Парис сделал несколько шагов в ее направлении с таким испуганным лицом, словно это его, а не ее тело должно было стать главной жертвой празднества. Елена смотрела мимо него, радуясь, что ее глаза жирно подведены углем и выражения их особо не видно, а свинцовые белила скрывают ее пылающие щеки.
Самым высоким местом в зале была ступенчатая скамья, и ее занимали три божества: матерь Тейя, опоясывающий Землю Посейдон и их дочь, Повелительница, чье имя никогда не произносят вслух, Та, что правит во чреве ее матери.
– Повелитель Посейдон, – прошептала Елена, не двигая губами, – сделай так, чтобы на этот раз мое бесплодное поле полило дождем.
К Менелаю приблизились две женщины, обнаженные и гибкие, близнецы. Он изумился. Елена не рассказывала мужу о миссии, которую возложила на высшую жрицу Пелеи, богини желания: найти и обучить двух очаровательных красавиц, самых талантливых служительниц Пелеи. Если все пойдет по плану, близнецы смогут сделать так, чтобы Менелай выплеснул свое драгоценное семя. Церемония не обернется бедствием для Лаконии и оскорблением памяти Елениных непогрешимых предков.
Покачивая бедрами, близнецы подвели Елену и Менелая к обложенному подушками ложу. Своими чувственными пальцами сняли с царя набедренную повязку и сандалии. Обнаженный, он попятился и наткнулся на ложе. Елена почти не заметила, как близнецы стаскивают одежду с нее самой, как тяжелая юбка и жилет падают на пол. Она смотрела, как высшая жрица Пелеи, обвив вялую руку вокруг локтя Париса, приникла к его уху и что-то ему тихо вещала. Троянец отмахнулся от нее, как от подлизывающейся гончей, чье присутствие ему безразлично. Казалось, что он следит за пульсом Елены, бьющимся у нее на шее. Елена уловила его учащенное дыхание, услышала его собственными ушами. Его глаза ловили каждое малейшее движение ее тела. Они расширились, когда Елена вспомнила о том, что нужно что-то говорить:
– Я матерь Тейя, Черная Земля, и я умираю от жажды.
– Ай-а-а-ай! – завопили зрители.
– Без воды я бесплодна, – заявила Елена.
– Полей Землю! – последовал ответ. – Услышь нашу мольбу, Посейдон, Повелитель Источников!
Одна из близняшек подхватила прислоненный к столу большой старинный щит из бычьей кожи, почти полностью скрылась за ним и, ухватив пару колотушек, принялась отбивать ритм. Другая близняшка взяла со стола деревянную вертушку, намотала на нее шнур и раскрутила инструмент над головой. И невидимый бык Посейдона, казалось, с грохотом пронесся по воздуху, его рев заполнил каждый уголок зала богов.
– Повелитель Источников, услышь нашу мольбу! – пели зрители. – Повелитель Источников, услышь нашу мольбу!
Елена, загипнотизированная рефреном, ритмом и завыванием вертушки, стояла не мигая. Ее воспаленные сухие глаза головнями прожигали глаза троянца.
– Я пришел! – гаркнул Менелай. – Я дающий жизнь Источник, Удобряющий Землю. – Его рука метнулась к Елене и потащила ее на ложе.
Близнецы отложили свои инструменты. Одна встала на колени перед Менелаем – тот скривился, казалось, вот-вот заплачет, и зажмурился – и принялась целовать и ласкать его. Ее сестра гладила Менелаю плечи и грудь. Елена смотрела вперед, куда-то за спину Париса. Неудачи мужа вынудили ее пойти на унижение – ее нагота не возбуждала его на людях.
По залу пронесся общий вздох, когда Менелай, весь красный, вошел в нее и сотрясся в оргазме. Вскочил с ложа. Елена свела бедра вместе и сжала, чтобы сохранить священное семя.
– Повелитель, подожди! Послушай предсказания! – вскричал главный провидец. Он взял ритон – сосуд для либаций в форме бычьей головы, и торопливо забормотал: – В этом году реки не высохнут. Земля напьется от мужа, и новая жизнь прорастет в изобилии. – Провидец вынул палец из отверстия во рту быка и вылил содержимое сосуда в канавку в полу. – Слава матери Тейе! Слава царю Посейдону!
Потом зрители передавали сосуд друг другу, и каждый делал по глотку.
Когда подошла очередь троянца, он поднял ритон и, обращаясь к статуе Посейдона, пробормотал:
– Милостивый повелитель, как же ты скор, – и сделал утоляющий жажду глоток.
Когда вся процессия вернулась во дворец, знать и жрецы сели пировать в зале, разместившись парами за маленькими столиками. Менелай настоял на том, чтобы в знак уважения к своему троянскому ксеносу усадить его вместе с Еленой. А сам он со своим главным провидцем занял соседний столик.
На вертелах над очагом жарилось мясо всех сортов. Слуги носили по залу корзинки с хлебом и подавали к столу блюда, полные сыров, фруктов и орехов. Елена ела мало. Аппетита ее лишили предпраздничные переживания, но, не будь их, близость Париса стала бы тому причиной. Тесный жилет с поясом тоже мешали набивать живот, но снять костюм сияющей богини и вновь стать обычной женщиной, которой свойственно ошибаться, Елена просто не могла.
Парис тоже не проявлял интереса к пиру. Удовольствие пульсировало в жилах Елены всякий раз, когда его взгляд скользил от ее глаз к губам или следовал за ее пальцами, скользнувшими к ключице. Поразительно, что она почти забыла о непреодолимом влечении, которое одно человеческое существо может испытывать к другому. Близость Париса напомнила ей о другом пиршестве, о свадьбе ее сестры и прекрасного черноволосого Тантала, юного царя, чей образ она запомнила навсегда, чьи глаза были устремлены только на его невесту.
Парис коснулся под столом ее руки, лежащей на коленях.
– Вина достаточно? Подать знак, чтобы налили еще?
– Да, – обронила она ради того лишь, чтобы притупить чувства. И с болью в сердце убрала руку. Она больше не безрассудная дочь Тиндарея, испытывающая свою силу и мечтающая о любви. Она царица доставшейся от предков земли. Мать. И жена. Женщине ее положения не подобает увлекаться чужеземцем с красивым лицом.
– Не сдерживайся из вежливости, – посоветовал Менелай Парису, разводя руками и показывая на горы всевозможной снеди на столе: ломтики оленины и ягнятины, чаши с оливками, закусками и сушеными фруктами. Потом вылил содержимое соусника на баранью ляжку и снова переключил внимание на главного провидца.
Не поднимаясь с места, Парис придвинул свой стул поближе к Елене, казалось позабыв о ее просьбе подлить вина. Наклонился к ней, и она уловила пьянящий аромат мирры.
– Я знал о тебе еще до того, как приехал сюда, – тихо проговорил он.
Его дыхание щекотало ей ухо.
– Ахейский сказитель пел о тебе прошлой весной в царском зале моего отца. Он объявил тебя прекраснейшей из всех ахейских цариц. Я должен был убедиться в этом лично. – Манящие, черные, как ночь, глаза Париса не оставляли у Елены сомнений, что со сказителем он согласен.
Обрадованная, вопреки здравому смыслу, она ответила:
– Подумать только, обо мне знают в Трое!
Или он придумал это, чтобы польстить ей?
Его пальцы прошлись по ее руке и, задержавшись на мягком изгибе локтя, согрели кожу. Она знала, что должна осадить его – кто-нибудь, и муж в том числе, мог заметить. Его пальцы скользнули к ее запястью, затем отдернулись, оставив на ее коже ощущение покалывания.
– Моего отца ты уже очаровала, – сообщил ей Парис.
– Говорят, царь Приам любит женщин. У него много наложниц.
Выражение лица у Париса было серьезным, как у ребенка.
– Это не в моих правилах. Отец может оставить себе своих египтянок, нубиек и фракиек. Самая красивая женщина находится здесь, в Лакедемоне.
Ей примерещились косые взгляды гостей, их ухмылки и перешептывания? Горячечная суета пира – шум застолья, гул голосов, дым и жар от очага – в сочетании с ее собственным волнением ошеломляла.
– Ты слишком далеко заходишь, – предупредила она.
– Как же я завидую твоему мужу: его жена очаровывает всех, кто ее видит. Я бы согласился только на такую невесту.
– Твой отец наверняка уже кого-то для тебя выбрал? – поинтересовалась Елена, чувствуя при этом необъяснимый укол ревности.
– Никого. Видишь ли, я…
Ее руку накрыла и сжала влажная ладонь – Менелай потянулся к ней через разделявшее их столы небольшое пространство.
– Ты здорова, моя дорогая? Почти ничего не ешь. – Легкая морщинка залегла у него меж бровей.
От неожиданности Елена попыталась прикрыться свободной рукой, но Парис снова увлек ее под стол. Его нежные, настойчивые пальцы переплелись с ее.
Главный провидец что-то говорил Менелаю, и тот отвернулся, восклицая:
– Превосходно, превосходно! И я надеюсь, что мой брат насладится такой же щедростью, на какую мы можем рассчитывать, когда придет время сбора урожая.
– Агамемнон… – произнес Парис. – Знаешь, Елена, я не понимаю, почему он тебе так не нравится. Я, возможно, вовсе не приехал бы в Лакедемон, если бы он не отзывался о тебе так часто и с таким одобрением у себя во дворце. На самом деле теперь я думаю, что именно Агамемнон послал в Трою сказителя, воспевавшего твою красоту.
Елена выдернула свою руку из пальцев Париса и чуть не уронила кубок. Заметив, что Менелай смотрит в ее сторону, она взяла у проходившего мимо слуги кусок хлеба и опустила его в свою пустую миску.
– Сказителя прислал Агамемнон?
– Да, вместе с посланником. Наверное, чтобы очаровать моего отца. Иначе это был бы невыносимо скучный визит.
– И чего же хотел посланник?
– Обсудить разные скучные вещи: права на рыбную ловлю, доступ к морским и сухопутным путям. Мой отец, конечно, отклонил все предложения. Но, полагаю, на самом деле сказитель и посланник стремились похвастаться твоей красотой.
– Сомневаюсь, что кто-то из них вообще меня видел. А что до Агамемнона, так он меня ненавидит.
Парис выгнул бровь.
– Почему ты так говоришь? Он боготворит тебя. Восхвалял все время, пока я был в Микенах. Его сказитель воспевал твою красоту каждую ночь, пока я не сошел с ума от желания увидеть тебя.
Елена проглотила остатки вина, которые, казалось, заполнили ее желудок без остатка.
– Так это Агамемнон надоумил тебя приехать в Лакедемон?
– Да, заверил меня, что у Менелая найдутся блистательные аргументы, чтобы переубедить моего отца и сделать мою миссию успешной.
– Просто абсурд! Менелай и дар убеждения?
– Что такое? – Менелай отвел взгляд от главного провидца.
– Мы обсуждаем, какой ты превосходный хозяин, – ответил Парис.
Превосходный хозяин застенчиво улыбнулся.
– А твоя жена… она… – Улыбка Париса померкла, пока он подбирал подходящие слова. Елена едва заметно качнула головой. Парис продолжил неотрывно смотреть на нее своими блестящими, губящими женщин глазами. – Елена…
Она собрала всю свою силу воли и потянулась за кубком – слуга наконец снова наполнил его. Парис, накрыв ее руку своей, обхватил кубок, придвинул его к себе, поднял и прижался губами к красному пятну, оставленному ее накрашенным ртом.
С колотящимся сердцем Елена повернулась к Менелаю, но тот улыбался одному из предводителей своего войска.
– Нам следует заключать новые союзы, как это делает твой брат, – витийствовал воин, – и поддерживать отношения с нашими соседями. Мы, ахейцы, не должны держаться обособленно.
– Действительно. Агамемнон никогда не ошибается, – согласился Менелай. – Мы поговорим об этом позже. А пока давайте насладимся всем, что у нас есть, в ожидании нового урожая.
От весенних дождей зазеленели поля, появились дружные всходы, и Елене даже без провидца стало ясно, что матушка Тейя и Посейдон улыбнулись Лаконии. Любовь к родине наполняла ее сердце, когда она наблюдала смену времен года глазами Париса. Они, она – за проводника, он – за возничего, путешествовали по полям и деревням Лаконии, заново открывая те места, где Елена бывала с сестрой. Завидев колесницу своей царицы, лаконийцы радостно приветствовали Елену и ее ксеноса. Земледельцы бросали серпы и провожали их веселыми криками; мальчишки с палками в руках махали им с ветвей оливковых деревьев; старухи выбегали из хижин, чтобы предложить угощение. Все, кто их видел, сходились во мнении, что дочь Тиндарея и приветливый троянец – очаровательная пара.
Кое-кто из простых людей признавал Париса талисманом. А когда дворцовые писцы отметили лучший урожай с золотых времен Елениных родителей, народ решил, что троянец принес в Лаконию легендарное богатство его города, и роптал куда меньше обычного, доставляя во дворец ежегодный натуральный налог.
Поэтому Елена была обескуражена, когда однажды днем пришла по требованию Менелая и увидела, что он развалился на скамье у себя в зале и закрыл лицо пухлыми ладонями.
Елена опустилась на один из стульев напротив скамьи и ждала, что он заговорит. Наконец она не выдержала:
– Менелай…
– Ужасно, – пробормотал он. Ее муж качнул головой. – Может, это правда, что они говорят: мой род проклят. Где Парис?
Елена вздрогнула.
– Я не знаю. С какой стати мне знать?
Сколько раз она готовилась к тому, что он обвинит ее, хотя не сделала ничего дурного. Всякий раз, когда Менелай посылал за ней, она медлила по дороге, но неизменно находила его улыбающимся и засыпающим ее вежливыми вопросами о том, как прошел день.
– Сегодня утром прибыл гонец, – сказал Менелай.
– Да, я его видела. – На ее глазах, пока она стояла на галерее над двором, из зала вышел молодой человек в шапочке, на которой было изображено не что иное, как микенские львицы-двойняшки. – И какие новости он привез?
Прежде чем Менелай успел ответить, приложив для этого видимое усилие, послышались приближающиеся шаги – легкая походка Париса. Елена уловила запах мирры. Под предостерегающим хмурым взглядом улыбка на его лице застыла. Парис поднял руку в формальном приветствии.
Менелай повернулся вполоборота и поприветствовал вошедшего.
– Сядь, Парис. Нам нужно кое-что обсудить. Я получил ужасное известие.
Парис продолжал стоять, растерянно глядя на Менелая.
Елена вскинула подбородок, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Она невинна, что бы там ни заподозрил Менелай. Она позволяла Парису говорить вольности, но не более того. Парис называл ее Пелеей, Повелительницей Любви в человеческом обличье. Возможно, это было непочтительно. Но ему все равно, кто его слышит: боги или стражники. Что, если у Агамемнона во дворце есть шпионы?
Голос Париса прозвучал сдавленно:
– Я уверен, что мы разберемся.
– Если бы все было так просто, – отозвался Менелай.
Разве не бранила Елена Париса за льстивые речи? Беспечно смеялась? Парис не всегда отвечал ей тем же. Порой стремился прижаться плотнее, и тогда Елене приходилось уворачиваться, чтобы не коснуться его губ.
У Париса на лбу почему-то выступили капельки пота.
– Может, ты просто расскажешь нам то, что услышал?
Пожалуй, она сглупила, позволив ему перенять свойственные ей фразочки. Ей казалось, что это просто безобидная игра. Ей нравилось смотреть, как сияет лицо Париса, когда она наставляет и хвалит его.
Менелай поднес рукав своей туники к глазам в ритуальном траурном жесте.
– Кто-то умер! – воскликнула Елена, всплеснув руками. Она улыбнулась, ободряя Париса, но он смотрел на стражников у дверей. – Кто же? – Елена почти не дышала. – Конечно же, это не…
Менелай опустил голову.
– Сколько же горя может свалиться на одну семью? Ох, Елена, умер мой дед. И мы даже не сможем за него отомстить.
Парис опустился на сиденье рядом с Еленой.
Менелай тяжело вздохнул.
– Давным-давно оракул напророчил, что моего деда, царя Крита, убьет его собственный сын, брат моей матери. Дед изгнал его. Но, похоже, на старости лет раскаялся. И поехал к моему дяде на Родос, чтобы предложить ему критский скипетр.
– Вот как! – проговорил Парис. – Умер в пути, верно?
– Если бы так. Уж лучше бы его корабль поглотила нежданно налетевшая волна или какое-нибудь чудовище. Но нет, дед прибыл на Родос в сумерках. Никто не ждал его появления. Пастухи приняли его людей за пиратов. Стали бросать камни. Проломили деду бедную голову.
– Какой ужас! – произнесла Елена. – Но хотя бы пророчество не исполнилось.
Менелай заломил руки.
– Камни его не убили. Мой дядя оказался неподалеку, возвращался с охоты. Услышал лай пастушьих собак и издали заметил своего отца, но не узнал его! Не видел с детства. И убил одним броском копья.
– Убил своего отца… – прошептала Елена.
Менелай застонал:
– Понимаете теперь? Разве мы с Агамемноном сможем отомстить за деда собственному дяде?
Убийство родственника – самое нечестивое из всех преступлений. Только кого это останавливало? Агамемнон убил своего двоюродного брата, черноволосого Тантала. Агамемнон убил отца Тантала. Убил ребенка Тантала, маленького племянника Елены. Что изменит убийство еще одного члена семьи?
И для чего Менелай рассказывает это Парису?
Тут Елена поняла, и сердце ее упало.
– Ты поедешь на похороны?
– Мой дядя привез тело на Крит. Я уезжаю утром.
– И ты хочешь, чтобы я присмотрел за Еленой? – осмелился предположить Парис.
– Если это не слишком обременительно. Тебе, должно быть, не терпится вернуться домой. В Трое тебя наверняка дожидается молодая женщина?
Елена внимательно всматривалась в лицо Париса. Он ответил:
– Никакого обременения.
– Меня не будет какое-то время, и я очень переживаю. Ты был моей жене как брат, как те братья, которых она потеряла еще в юные годы. Я знаю, что ты станешь для нее утешением.
Парис как ее братья? Какой-то шаловливый бог явно отнял у Менелая мозги.
– Буду стараться изо всех сил, – обещал Парис.
– И дождешься моего возвращения? – Менелай наблюдал за струйкой дыма, поднимающейся от очага и уходящей в дымоход высоко наверху. – Как ты сам знаешь, у меня есть право напомнить об оказанном тебе гостеприимстве. Хозяин может рассчитывать на то, что гость и друг ответит ему тем же. Мы с тобой ксенои, Парис, ты и я. Эти отношения священны.
– Ты можешь мною распоряжаться, и твоя жена, конечно, тоже. – Парис поклонился Елене с троянской почтительностью. Он прекрасен, подумала она, как отражение луны в водной ряби Эвротаса. А она всего лишь мошка, кружащая над поверхностью.
– Я не хочу зря пугать вас, но вы должны сохранять бдительность, – продолжил Менелай. – Пошлите за мной при первых признаках любых неприятностей. Мне завидуют очень многие.
– Завидуют? – не поняла Елена.
– Конечно. Ты думаешь, я не замечаю, как на тебя смотрят мужчины, даже моя собственная знать? Даже рабы? Потому-то я и оставляю тебя под ответственность Париса. В отсутствие родственной, между мужчинами нет связи более священной, чем ксения.
– Это правда, – подтвердила Елена, обращаясь к своему ксеносу, который широко улыбнулся ей в ответ.
– Ладно, это меньшее из того, о чем стоит беспокоиться. – Менелай махнул рукой, и к нему подошел раб с ритоном. – Мы совершим возлияние духу моего деда и богам за мое благополучное возвращение.