Музы не наделили моего сына красноречием. Здесь, в темноте, тени говорят лучше. Но все же я надеюсь, что однажды он отличится если не в поэтическом, так в боевом искусстве. Правда, только если сумеет обуздать свои странные наклонности.

Одним таким человеком, не сумевшим стать воином и так никогда не научившимся контролировать свои желания, был Парис из Трои, и только посмотрите, куда это всех нас завело. Пока я гулял с сыном по берегу Скироса, Парис увивался за последней из женщин, что привлекла к себе его блуждающий взгляд. Ею оказалась Энона, прелестная дочь виноградаря, обученная искусству исцеления. Несмотря на все усилия Париса, отдаться ему она не спешила.

– Моя мать называет меня Алаксандусом, – сказал он ей однажды утром, когда она сидела над ним в тени каменной ограды, отделявшей друг от друга два поля зреющего ячменя. – Оно означает «защитник». Тебе нужен защитник, Энона?

Она провела длинным стебельком травы по его лбу, затем по скуле и остановила на губах. Парис пришел в возбуждение от такого заигрывания, ведь девушка, несмотря на все его старания, до этого ни разу не осмелилась коснуться его.

– Осторожнее, – сказала она, – а то я решу, что ты ко мне неравнодушен.

Парис рассмеялся и привлек ее к себе, опрокинув на свое распростертое на земле тело. Энона напряглась, и он знал, что так будет. Если бы она начала сопротивляться, он бы ее отпустил, но момент был выбран правильно. Трепещущая Энона лежала на его груди, и Парис потешил себя, представив, что он и в самом деле был защитником этого очаровательного создания. Он потерся носом о мочку ее уха и погладил ее каштановые волосы, а она вздохнула в ответ. Он медленно переместил руки на ее спину и прикоснулся губами к ее шее. Дыхание Эноны участилось. Осмелев, Парис опустил руку ей на бедро, смяв в кулаке ткань ее туники.

Она уклонилась от его прикосновений и привстала на коленях.

– Не думай, что мне не хочется. Просто ты – сын царя Приама, а кто я?

– Спокойно, Энона. – Парис не желал расстраивать ее тем, что легко мог найти себе на вечер другую девушку. Недостатка в женщинах, жаждавших его общества, у него нет. Он и в самом деле был сыном Приама – этот факт скорее привлекал, чем отпугивал большинство его любовниц.

А ему особенно нравились женщины из деревень и предместий, потому что они представляли из себя удачную противоположность дочерям его богатых соседей по троянской цитадели. Дворцовые девицы так оберегали свою репутацию, что их редко удавалось уговорить поднять юбку выше щиколотки. Гораздо проще было, накинув плащ с капюшоном, побродить по залитым лунным светом улочкам ближайшего предместья, где так легко найти самостоятельную женщину, где даже целомудренные уступали чарам самого красивого из всех царских сыновей.

Как раз в предместье Парис впервые и увидел Энону. Она вышла из храма и целеустремленно куда-то зашагала, а на ее щеках играл румянец. Он попытался идти следом, но в лабиринте извилистых улиц свернул не туда. Пришлось расспрашивать в храме. Там Парису сообщили, что девушка – достойная собирательница трав и приходила навестить больную жрицу.

Парис хотел прийти к ней в дом на окраине деревушки, расположенной где-то на равнине, или вызвать к себе во дворец. Но так и не собрался. А потом вышло так, что его брат Гектор получил удар мечом во время тренировки. Рана на ноге так воспалилась, что дворцовые лекари отчаялись спасти зараженную конечность. И Парис вспомнил о прекрасной травнице. Потом наблюдал из-за двери, как Энона обращается с Гектором, восхищаясь ее умелыми руками и утешительными словами. Парис решил заполучить девушку, да побыстрее.

Но пока что держалась она отстраненно, и их встречи неизменно заканчивались ничем. Парис начал думать, что у него так и не получится насладиться ею. Его предвкушение отсроченного блаженства уступало место смирению.

Энона закусила губу и осторожно пригладила падавший ему на глаза локон.

– Тебе все еще хорошо со мной?

Даже с закрытыми глазами Парис чувствовал, как пристально она смотрит.

– Ты мне очень дорога.

Ничего не значащие слова, которые он разными способами произносил десятки раз множеству женщин. Он не собирался сделать травницу несчастной, но, возможно, пришло время действовать. Она так мила и так красива. С легкостью завоюет преданность какого-нибудь деревенского парня. Ей на роду написано выйти замуж, воспитывать детишек и располнеть. Парис ошибся в выборе любовницы, и этим все сказано. Так вышло, и в том нет ничьей вины.

Он посмотрел на Энону из-под полуприкрытых век и потянулся, чтобы обнять на прощание. Она не шевельнулась. Мысли Париса улетели в город, под стену цитадели, к девушкам, которых он знал и которых ему еще только предстояло встретить.

На ее прекрасном, с тонкими чертами лице застыл немой вопрос. Травница и впрямь очаровательна, Париса так и тянуло прикоснуться к ее загорелой коже. Это молодое тело никогда не будет прекраснее, чем сейчас, весной жизни. Неужели так сложно произнести слова, которые она так жаждет услышать, которые позволят ей получить удовольствие? Возможно, им движет не только желание, а какие-то чувства. Прощаться вовсе не обязательно. Он бы пожалел, если бы прервал их не успевшую толком начаться связь, да еще и в такой замечательный день, когда так ласково светит солнце, а трава такая мягкая и душистая.

Парис ответил на ее вопрос:

– Я к тебе неравнодушен, Энона.

Ее щеки порозовели.

– Только ко мне?

– Только к тебе.

– Отец еще не выбрал тебе невесту?

– Ах, нет… Нет… Мой брат Гектор женится на Андромахе. А я? О, нет.

– А кто такая Андромаха? Неважно. Ты в самом деле испытываешь чувство ко мне, Парис? И всегда будешь?

Он заколебался всего на миг.

– Конечно, любовь моя. Моя единственная любовь навечно.

Энона тихо вскрикнула.

Это привело Париса в возбуждение. Он привлек девушку к себе и почувствовал, как она расслабилась; ее губы, касаясь его груди, повторяли его имя снова и снова. Осторожно, сдерживая желание, чтобы не напугать ее, Парис перевернул ее на спину. Долго целовал ее шею и плечи, а потом улыбнулся. Дрожащим пальцем она обвела контуры его лица. Он прижал свои губы к ее и раздвинул их языком.

Тело Эноны выгнулось. Наконец-то девушка, которая так долго держала его на расстоянии, будет принадлежать ему.

* * *

В то время, как Энона обрела блаженство в объятиях любимого, далеко за морем гораздо менее довольная жена сидела подле своего мужа и пыталась пришить к праздничной юбке ряд дисков в форме ячменного зерна. Ее муж с благодушной улыбкой слушал жалобы советников.

Елена приладила золотой диск и с силой вонзила иглу в неподатливую шафраново-желтую ткань. В любой момент Менелай должен был дать заверение, которое давал каждый год.

Услышав его, Елена скорчила гримасу.

– Все будет хорошо.

Лица собравшихся мужчин и женщин – большей частью высших жрецов и жриц из храмов, раскиданных по всей подвластной Менелаю Лаконии, – выражали целую гамму чувств, от натянутой любезности до сдерживаемой досады. Их, чтобы не поощрять высокомерия, называли слугами богов, хотя при этом они входили в число влиятельнейших людей государства.

Высшая жрица Пелеи, богини желания, вышла вперед. В ее ушах позвякивали тяжелые серьги из электрума с подвесками в форме маленьких голубей.

– Тем не менее я предлагаю принять определенные меры предосторожности.

Менелай украдкой бросил стыдливый взгляд на Елену, которая притворилась, что ничего не заметила. Время не избавило его от привычки краснеть и не сделало эту привычку менее раздражающей для его жены.

– Это совсем не обязательно, – ответил он.

В конце зимы им с Еленой предстоит праздник Ложа. При всем народе они представят в лицах священный брак матери Тейи и опоясывающего Землю морями Посейдона – союз, от которого произошло все земное изобилие. Как обычно, у него не получится излить семя, и в результате год снова окажется неурожайным.

Сидевшая на колене Менелая дочь зевнула, потянулась и, не обращая внимания на хмурящую брови Елену, со шлепком босых ног соскользнула на каменный пол. Подергала за праздничную юбку на коленях матери.

– Мама, расскажи мне сказку.

Елена отшвырнула ручонки дочери.

– Тише, Гермиона. Неужели не видишь, что мы заняты? – Зачем Менелай настаивает, чтобы она с ребенком проводили целый день у него в зале? Правда, ее собственный отец тоже разрешал ей сидеть с ним, но она ведь была старше, разве не так? В любом случае Елена вела себя лучше и была менее избалована.

Менелай улыбнулся сначала Гермионе, а потом своим советникам.

– На сегодня достаточно. У нас еще много времени на подготовку. В этом году Матушка и Опоясывающий Землю, несомненно, будут добры к нашему царству.

Слуги богов отсалютовали, ударив себя в грудь, и проследовали через зал к выходу. Вскоре оттуда донеслись звуки более громкие, чем просто отдельные возгласы и ворчание. Менелай, похоже, не обратил на это никакого внимания. Он наклонился к Елене, будто ждал от нее сказки, наравне с Гермионой. Елена проигнорировала мужа и положила рядом с ячменным диском другой, с выпуклым изображением пшеничного зерна.

Гермиона с мольбой на веснушчатом личике снова потянула за желтую юбку:

– Пожалуйста, мамочка, сказку о говорящих львах.

– Если ты будешь мешать, – ответила Елена, – как мама закончит юбку к празднику?

Над бровями Гермионы появились крошечные морщинки. Она наклонила голову.

– К какому празднику?

– Ты прекрасно знаешь. Ой, посмотри-ка.

Гермиона прислонилась к Елениным коленям и потыкала юбку. Она внимательно посмотрела на диск под иглой матери и захихикала.

– Вверх ногами!

– Да, я знаю, – ой, посмотри, что ты натворила!

Желтая ткань была измазана чем-то липким. Елена отняла руки ребенка от юбки и велела служанке принести мокрую тряпку. Но ущерб был нанесен: испачканная юбка невесты не сулила для праздника ничего хорошего.

Девочка сжала губы, силясь не заплакать.

Менелай снова усадил ее себе на колени.

– Говорящие львы, да? Этой сказки я не знаю, но, может, вместо нее я расскажу тебе о слезах небесной царицы?

Гермиона серьезно кивнула.

– Иногда высоко в облаках плачет царица небес. Ты знаешь, куда падают ее слезы?

– Мне на лицо, – прошептал ребенок.

– Да, на лица особенных людей. А во что превращаются эти слезы, девочка? – Пухлый Менелаев палец постучал по веснушкам на носу Гермионы.

– Во львов.

Менелай рассмеялся и ласково погладил дочь по голове, побритой на детский лад, с единственным коротким хвостиком на затылке и завивающимся локоном надо лбом.

– Во львов? Хех! Это и есть сказка, которую рассказывает тебе мама, чтобы ты засыпала?

– Да, отец.

– Ладно, подожди-ка…

Елена вздохнула и бросила иглу на колени. Почему этот ребенок не может тихо наблюдать за приготовлениями, как в таком возрасте это делала она сама? Ну, наверное, вела себя не совсем уж тихо, но хотя бы старалась помочь. Сидела в ногах у матери и сестры, пока те занимались ремонтом юбки невесты, следила за шкатулкой с дисками и подавала золотые зернышки на замену тем, что отлетели за время хранения. Зачарованно представляла, как выглядели в этой юбке предыдущие поколения женщин ее рода, как будет выглядеть в ней она сама.

Проще было удалить грязные отпечатки детских пальцев, чем заново перешивать пшеничный диск. Елена бросила на Гермиону взгляд, полный сожаления. Она резка с дочерью из-за Менелая. Толику уверенности, что он исполнит свой долг на празднике, – и приготовления могли бы снова стать в радость.

Гермиона, опустив глаза, слушала другую сказку Менелая про львов, не ту волшебную, что рассказывали в детстве Елене. Девочка устроилась, прижавшись к отцовской груди, и наконец затихла.

Закончив, Менелай улыбнулся Елене поверх головки дочери.

– Ты слишком убиваешься. Позволь закончить шитье служанке. – Он протянул руку, дотронулся до пары неподходящих друг к другу дисков и усмехнулся, будто Елена сказала что-то смешное. – В конце концов, народ любит тебя за твою красоту, а не за мастерство рукодельницы.

Он задел кончиком пальца высохшую маковую коробочку, и она загремела по полу, а потом исчезла, слившись с желто-красно-синим цветочным узором.

Елена резко выдохнула.

– Мне обязательно работать здесь?

Лоб Менелая сморщился.

– Иначе я тебя и не увижу. Праздничные приготовления занимают так много времени.

– Времени, проведенного с пользой ради обильного урожая.

Он уткнулся лицом в мягкий рыжий ежик на голове Гермионы.

– Твоя юбка будет замечательно выглядеть, моя дорогая.

Как бы тщательно Елена ни прилаживала диски, приличного узора не получалось. Ей хотелось швырнуть юбку на пол.

– Все это неправильно, – заявила она, жалея, что нельзя добавить: «А если бы в Лакедемон не заявились вы, эту юбку до сих пор надевала бы моя мать».

Менелай с Агамемноном погубили ее отца, и ничуть не меньше были повинны в смерти ее матери. Спустя две луны после того, как Тиндарей умер на руках у Елены, сердце Леды разорвалось от горя. Навсегда ушло то последнее, что связывало Елену с ее золотым детством, – ее несравненная мать, ее оплот во время крутых перемен, спровоцированных Агамемноном и Менелаем. Ее семья уничтожена, и заменить ее нечем. Неуклюжие попытки Менелая успокоить Елену только бередили рану. Когда она плакала, он похлопывал ее по руке и извинялся. Говорил, что понимает, какое потрясение и горе испытываешь, если внезапно теряешь мать. Елена не спрашивала у него подробности. Где ему понять, как сильно она презирает мужа за крушение ее детских грез.

Елена взяла из стоящего у ее ног ларца очередной диск в форме мака и попыталась встроить его в кривой цветочный ряд внизу подола.

– На празднике ты будешь красавицей, – сказал Менелай.

– Тогда ты должен попытаться меня полюбить.

У него запылало лицо.

Как так получалось, что, будучи наделенным властью Посейдона, он не в состоянии соединиться с ней в священном браке, но продолжает приставать к ней каждую ночь со своими неловкими тычками? Обычно она неподвижно лежала под ним, подавляя негодование, и ждала, когда его тело изогнется и он повалится в сторону в странном после столь непродолжительных действий изнеможении. Потом Менелай осыпал ее лицо и плечи неловкими поцелуями и благодарил ее за доброту.

Несмотря на старания мужа, Елене пришлось приложить усилия, чтобы забеременеть, а потом и сохранить это состояние.

– Похоже, ты так и не будешь носить мне маленьких, – бранилась Полидора, ее старая нянька.

Елена кричала в ответ:

– Еще одна причина, чтобы вышвырнуть тебя вон, старая ты сука. Какой прок в этом доме от няньки? Ох, Полидора! – Елена прижимала к себе сильные руки старой женщины. – Сжалься. Никого у меня не осталось, одна только ты.

И Полидора отвечала:

– Полно, полно, моя пичужка. Подари Менелаю ребеночка. И больше не будешь страдать.

По совету Полидоры Елена приносила щедрые жертвы матушке Тейе и клала себе в постель букетики мирта, посвященные Пелее. Ела орехи и бобы, в которых, по утверждению Полидоры, иногда могло находиться семя самих богов. Елена поглощала их в огромных количествах и почти ничего больше, пока не почувствовала нездоровье в теле, да и в сердце.

Каждый раз, чувствуя напряжение в чреве, она возносила молитвы Илифии, богине деторождения. По утрам, после того, как унимались приступы тошноты, относила в пещеру богини под цитаделью медовый пирог и помещала его на каменный алтарь. Иногда, после долгой пешей прогулки на пустой желудок пирог оказывался чересчур соблазнительным. Полидора предостерегала Елену, что за это Илифия пошлет ей наказание, когда начнутся родовые боли.

В самом деле, рождение Гермионы длилось от рассвета до заката, а потом еще до следующего утра. Елена, поддерживаемая женщинами, несколько раз приходила в себя и снова теряла сознание в комнате, пропахшей ее телесными выделениями – что-то медное и кислое. Елена кричала, что Илифия сидит в углу, скрестив лодыжки и пальцы, чтобы не дать ей разродиться.

Наконец она произвела на свет ребенка, девочку с поразительно рыжими волосами, бледной кожей и пунцовым румянцем. Дочь Менелая.

– Ваш первый ребенок, – сказала повитуха, опустив: «И, возможно, последний».

Елена отвернулась и заплакала. Эмоции улеглись, когда Полидора вложила в ее руки кричащего младенца. Елена знала, что эта дочь никогда не заполнит зияющую пустоту у нее внутри.

– Ты, кажется, устала, – произнес Менелай.

Вздрогнув, Елена подняла взгляд от неподвижно застывшей иглы.

– Строчки немного… – Он почесал нос. – Я хочу сказать, что, возможно, тебе нужно… или лучше… Ох, да что я понимаю в шитье?

Елена встала и накинула юбку на спинку стула.

– Ты прав: ее может закончить служанка. А я удаляюсь к себе. – Она поколебалась, а потом протянула руку к сидящему на его коленях ребенку. – Почему бы тебе не пойти со мной, Гермиона? Теперь уже мама расскажет тебе сказку о говорящих львах.

* * *

Энона сидела возле ног возлюбленного на полу маленького саманного домика, в котором она жила со своим отцом. Она говорила низким настойчивым голосом, и он прислушивался к нему как к нежным звукам лиры на шумной пирушке. Сейчас он бы скорее предпочел оказаться на такой пирушке, чем завязнуть в столь затруднительном положении.

– Поговори с отцом, – сказала Энона. – Про него рассказывают, что он питает слабость к возлюбленным. Он ведь наверняка не откажет собственному сыну в его желаниях?

– Хм-м? – Парис поглаживал ее по волосам. Он сидел, ссутулившись, на единственном во всем доме стуле, обнаженный, и глядел мимо возлюбленной на выцветший участок стены.

Завернувшаяся в покрывало Энона напряженно смотрела на него, и ее плечи ритмично поднимались и опускались в силу эмоций, о которых Парис предпочитал не думать.

Как же ей сказать? Как лучше объяснить причину своего приезда? Их роман уже сильно затянулся. В этом не было ничьей вины, просто так вышло. С любой другой он бы закончил отношения еще несколько месяцев назад. Энона же оказалась настойчивой. Она начала намекать на свадьбу – абсурдная мысль. Сыновья царя Приама должны жениться на женщинах благородного происхождения. А Энона годилась только в любовницы, и свой срок она уже отслужила.

Но Парис терпеть не мог делать кому-то больно, хоть при этом постоянно кого-то истязал. После первоначальной реакции, состоявшей из слез и обвинений, отвергнутую женщину часто можно было задобрить подарками. Это внушало чувство завершенности. Женщины принимали то, что сам он не мог распоряжаться своим будущим.

Парис поправил каштановые волосы Эноны, размышляя, какой подарок сделать ей.

Она протянула руку к его руке.

– У твоего отца так много жен, и не все они знатные. Он не увидит препятствия в моем происхождении.

– Гекуба – его единственная жена. Остальные – наложницы и любовницы. Он держит их, потому что любил их, когда они были молоды.

Возможно, Эноне понравился бы дорогой сосуд для смешивания мазей и снадобий. Парис глубоко и удовлетворенно вздохнул, впитывая теплый, древесный аромат, постоянно присутствовавший в ее доме. Как хорошо, что у нее есть ее траволечение. Это занятие травничеством и благодарные пациенты поддержат ее. Однажды у нее будет и подходящий муж, и детки. Самое лучше, что он может сделать для нее, это отпустить.

– Я не смогла бы тебя с кем-то делить, Парис. Старомодные способы, способы твоего отца, не для нас.

– Нет, не для нас.

На миг Парис позволил своим мыслям умчаться куда-то далеко. Затруднительное настоящее было слишком уж неприятно, чтобы его растягивать надолго. Из маленького оконца на пол упал луч солнца. Парис представил себе, как он смотрелся бы на смуглом теле его новой возлюбленной. Аниттис была значительно старше Эноны и представляла из себя совершенно другой тип. Если Энона была неопытна в искусстве любви, то Аниттис могла кое-чему поучить самого Париса. Он обещал ей, что придет днем, пока ее муж будет заседать на совете во дворце, но перед этим решил навестить Энону, чтобы сообщить ей печальную новость о том, что они расстаются. Восторг Эноны по поводу его внезапного приезда не позволил ему избежать прощальных объятий. И в итоге день прошел в приятной, хотя и не особенно страстной физической близости, не с той женщиной.

Энона обняла ноги Париса ниже колен.

– Когда женщина имеет для мужчины ценность, он ставит ее выше всех остальных и вместо всех остальных. – В ее милом лице мелькнула ревность.

Парис вздохнул. Он ведь особо и не говорил ничего о свадьбе. Возможно, один или два раза он заявлял, что жизнь без Эноны была бы невыносима и что она была его единственной любовью навечно. Но подобное говорят все любовники. Ласковые слова придавали увлечениям особое очарование. Аниттис это понимала. Ох, Аниттис!

– Какая женщина, – вырвалось у Париса.

Ее еще девчонкой захватили во время набега на прибрежные селения, она прошла через руки нескольких хозяев и только потом оказалась в доме немолодого троянского чиновника. Жизненный опыт научил ее тому, как ублажить мужчину, и она так хорошо ублажала чиновника, что он на ней женился. Аниттис понимала, что жить нужно полной жизнью. Когда интрижка с Парисом закончится, она без сожалений пойдет дальше.

– Так, значит, ты меня любишь? – спросила Энона.

– Конечно. – Парис сжал ее плечо и искренне заверил: – Я хочу, чтобы ты знала, что все это время ты была мне очень дорога.

– Ох, Парис!

– Но, Энона…

– Ты переживаешь о том, что скажет твой отец?

– Не совсе…

– Ты можешь его переубедить. Тебе не обязательно жениться на царевне из чужих земель. Мне стать наложницей, одной из многих?.. Нет. Я хочу, чтобы были просто мы с тобой.

Парис так внезапно вскочил со стула, что Энона покачнулась. Он прошагал к окошку и широко распахнул ставни. Голос Эноны, одуряющий запах трав, маленькая хижина – единственная комната, разделенная занавесками, – все это душило его.

Она шевельнулась, явно стремясь подойти и броситься в его объятия. Лившийся из окна свет обрисовывал контуры тела Париса, точеный силуэт, прекрасный и недосягаемый.

– Знаю, что тяжело, – прошептала она. – Мы должны быть сильными.

Парис пристально смотрел на огородик Эноны и молчал. Почему он выбрал эту травницу – или, раз уж на то пошло, всех их? Он любил стольких женщин, но в памяти едва сохранились их имена и лица, лишь отголоски игривого смеха, воспоминания о нежных бедрах, томной улыбке, дивной формы груди.

Однажды он возьмет себе жену. У отца с матерью есть одна на примете, но стоит ему попросить, и ею удовольствуется кто-то из братьев. Его устроит только та женщина, что затмит всех остальных, и никак иначе. Женщина столь обольстительная, что у него не будет желания куда-то от нее уйти, не наступит пресыщения хорошо изученным телом. Женщина, чья чувственность привяжет его к ней.

Как будет выглядеть этот образец совершенства, Парис сказать не мог. Иногда представлял девушку с блестящими черными волосами и подведенными глазами, иногда – золотоволосую и светлокожую. То высокую и атлетичную, то маленькую и утонченную. Но всегда наделенную прекрасным лицом и магнетическим обаянием. Все будут смотреть на нее.

Только где отыскать такую богиню? Не в Трое, это он знал наверняка.

– Я уезжаю за границу на некоторое время, – сказал Парис.

Энона как раз поднималась на ноги. Теперь она снова опустилась на пол.

– За границу?

Для Париса это заявление было не меньшей неожиданностью, чем для Эноны.

– Да. Отец даст мне корабль и людей. Возможно, отправлюсь в Ахею, чтобы, как его посланец, устранить разногласия между троянцами и ахейцами. – Приам ненавидел ахейцев еще с тех пор, как они разграбили Трою во время правления Парисова деда, убили отца и братьев Приама и поработили его сестру Гесиону.

– Ахейцы злобные, Парис. Не нужно тебе туда ездить. Это слишком опасно. К тому же море кишит пиратами.

– Нападать на посланцев запрещено. Об этом знают даже ахейцы. Сначала поеду в Саламис, узнаю что-нибудь о Гесионе, моей тетке. – А еще у царя Саламиса может оказаться прелестная дочка.

– Не езди, Парис. Пожалуйста, не надо.

Парис уже забыл об Эноне. Он подобрал свою тунику, пояс для меча и оделся.

– Подожди! – Девушка неуверенно поднялась на ноги. – Когда ты уезжаешь? Когда возвращаешься?

Отчаяние в ее голосе вернуло Париса в настоящее.

– Хоть тебе грустно сейчас, скучать по мне ты не будешь. Заботы о работающих в поле крестьянах с их согнутыми спинами да рабах с их сбитыми ступнями заполнят твои дни. Время пролетит так, что ты и не заметишь. – Время и расстояние позволят ей забыть о нем.

С несчастным видом Энона покачала головой. Покрывало соскользнуло с нее, и взгляд Париса устремился на ее грудь прежде, чем он успел себя остановить. Ее губы дрожали; глаза блестели от выступивших слез. Ох уж эта сила женской грусти! Как ни странно, в тот миг травница показалась ему более желанной, чем когда-либо. Или это случилось от предвкушения грядущих приключений?

– Все говорят, что ты лучшая целительница в Трое, – сказал Парис. – А мне это известно доподлинно.

Энона бросилась в его объятия и прижалась всем телом. Между страстными поцелуями он говорил ей то, что она хотела слышать: нет, он ее не забудет; да, обязательно вернется; конечно, будет постоянно думать о ней, а других женщин не замечать. Причинять ей большую боль, чем теперь, нет никакого смысла, тем более что это их последнее свидание. Энона рыдала у него на груди, даже когда ее тело начало откликаться на его прикосновения. Аниттис могла еще подождать.