Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека.

В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона.

Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех, что лежали в палате целителей. Этого места я избегал, меня мутило от одной мысли об обосновавшейся рядом скверне.

За дверью спальни послышались мягкие шаги, по которым я безошибочно узнал Патрокла. Он вошел, отблески света и тени, порожденные лампой, плясали на его серьезном лице. Мне равно хотелось и поделиться с ним своими страхами в надежде получить однозначный, но мягко высказанный совет, и побыть одному.

– Пойдем, – позвал он.

– Что? Ох, Патрокл, какой ужин? У меня булыжник в животе. Как ты думаешь, чем сейчас занят Аякс? Он в отцовском зале, в окружении первейших воинов Саламиса. Рассказывает им, как выиграл свой чудесный меч. Дворцовый сказитель сочиняет песни во славу его первой победы на мечах и увековечивает мою неудачу.

– А может, Аякс учит сказителя твоим «Сыновьям Зевса».

– Мой самый верный друг, ты говоришь неправду. Оставь меня, Патрокл. К тому же у меня нет желания составлять тебе компанию, если ты только что лечил этих грязных горцев.

Колеблющееся пламя Патрокловой лампы успокоилось. Печаль омрачила очи моего кузена.

– Не смотри на меня так. Ты знаешь, я этого не выношу. – Я подтянул к себе колени и обнял свою лиру. – Помогай больным, если должен. Только держи их подальше от меня.

– Твои родители здесь.

Я вскочил и бросил лиру на кровать. Несколькими шагами настиг Патрокла и схватил за руку.

– Что же ты сразу не сказал?

Я повел его к обшарпанному проходу, радостно представляя, как добиралась сюда по каменистым горным дорогам в своей колеснице Фетида, моя высокая и стройная мать.

– Почему они за мной не послали? Я навестил бы их во Фтии.

Я замедлил шаг. Хирон, должно быть, сообщил им о моем непростительном проступке – поединке на мечах с Аяксом, – и моем позорном поражении. Старик застал нас, когда мы тайком возвращались в спальню. И, хотя ничего не сказал, а просто отвел меня в сторону и наложил мне на рану медовую мазь, на следующий день наградил Аякса мечом с костяной рукоятью без всякой церемонии. Еще через день Аякс с Тевкром отбыли в Саламис.

Патрокл сжал мне плечо.

– Твои родители должны тебе кое о чем сообщить. Приготовься, брат мой.

Я обомлел.

Он коснулся моей щеки.

– Сейчас я не буду ничего говорить. Не в этот раз, Ахиллес.

С нарастающим дурным предчувствием я вместе с ним двинулся в противоположном направлении от центральной комнаты, где мы принимали пищу, в сторону лечебной. В широком проходе витал сладкий земляной дух тлеющего тимьяна. Патрокл остановился у низкого прохода. С тошнотворным чувством я зашел в комнату.

Хирон стоял и приглушенным голосом беседовал с маленьким сморщенным незнакомцем, положив свои сильные руки ему на плечи. К своему ужасу, я постепенно осознал, что этот человек – мой отец. Густые каштановые волосы Пелея поредели и поседели. Стоя рядом с Хироном, своим древним дедом, который все еще был высок и полон сил, он походил на какую-то птицу. Разве эта узкая грудь и тонкие руки могли встретить кого-то объятиями, от которых развеивались все мои детские страхи? Пелей всегда производил впечатление очень энергичного человека. В те редкие случаи, когда он возвращался домой из своих приключений, я, бывало, сидел у него на коленях и, распираемый от гордости, слушал его рассказы о путешествиях на борту «Арго» в золотоносную Колхиду и другие дальние страны.

Они с прадедом наполовину закрывали собой пустую кровать. Мамы нигде не было видно. Я выдохнул. Фетида, наверное, где-то в пещере, а не в этой комнате для больных. Видимо, смывает дорожную пыль.

Отец повернулся ко мне и, попытавшись улыбнуться, сделал шаг в мою сторону. Потом резко остановился и обернулся через плечо.

– Только мы втроем, Хирон. Пожалуйста, – проскрипел голос матери.

Хирон посторонился, и я увидел, что узкая кровать вовсе не пуста. Исхудавшая до неузнаваемости, на подушках полулежала моя мать.

– Конечно, Фетида, – ответил Хирон. – Мы с Патроклом пока приготовим тебе снадобье.

Я проскользнул мимо отца и упал на колени возле кровати. Приложив ладонь к щеке матери, я пребывал в ужасе от того, как сильно выпирала ее скула, как запали глаза и каким угловатым казалось под простыней ее тело. За те несколько лет, что мы не виделись, она так состарилась, что больше годилась в жены Хирону, а не моему отцу, хотя Пелей и сам очень постарел.

– Что произошло? Мама, почему ты так выглядишь?

Ее пальцы перебирали мои волосы, и я чувствовал слабое, но все еще узнаваемое прикосновение материнских рук. Голос ее утратил свою мелодичность:

– Я скучала по тебе, сын мой.

Слезы жгли мне глаза. В горле застрял комок страха и возмущения.

– Скучала по мне? Тогда почему не послала за мной? Почему мне не сообщили? И почему ты не излечилась?

Юной невестой мать жила на горе Пелион и с помощью Хирона постигала тайны целителя Пеана. Она знала травы и заклинания. В детстве меня никогда не терзали подолгу недуги, что отняли жизни у многих других.

– Прадедова магия что, сильнее твоей? Поэтому вы здесь? – Мои ноздри дрогнули. От матери исходил какой-то чужеродный запах, который не могли заглушить ни традиционное для нее лавандовое масло, ни тлевшие в расставленных по комнате сосудах растения. Воняло гнилью.

У нее начался приступ удушья. Плечи поднимались и опускались, словно крылья собирающейся взлететь птицы. Она соскользнула с подушек. Мы с отцом снова приподняли ее, хотя отец мог действовать лишь одной рукой.

– Твоя мать говорит, что Хирон умеет делать особое снадобье, мягкого действия. Для тех случаев, когда становится совсем невыносимо, – пояснил он.

– Оно поможет ей выздороветь?

Мать затрясла головой. Ее волосы, когда-то темные и роскошные, мое душистое убежище, куда я так часто зарывался лицом, упали ей на грудь слипшимися завитками.

– Госпожа идет за мной, сынок.

– Нет! – Я скользнул взглядом по лечебной комнате.

Материнский лоб прорезали глубокие морщины.

– Я должна была тебя увидеть, сообщить тебе… – Она умолкла. – С тобой все в порядке, сынок?

– Конечно, – ответил я.

– Ты внимателен на уроках?

– Да. Я стараюсь.

– Ты станешь хорошим человеком, Ахиллес, когда окончательно повзрослеешь.

– Стану. Но что такое случилось с тобой? Что это за болезнь? Вы приехали сюда, чтобы сообщить мне о чем-то.

– Времени очень мало.

– Нет, ты поправишься. Ты должна.

– Я должна рассказать тебе… О будущем… О твоем выборе.

Я взял ее руку, но потом отпустил, боясь, что от моего прикосновения на полупрозрачной плоти останутся синяки.

– Сынок, когда я жила на Пелионе, я поклонялась Пеану и Фемиде в их священной роще здесь, неподалеку.

– Да, я знаю эту рощу. – Я часто ходил туда, просить защиты у целителя Пеана от всякой заразы. Но зачем она мне это рассказывает?

– Ты же ходишь туда? Что ты чувствуешь, когда там находишься?

Что чувствую? Какая разница? Но моя мать спрашивала об этом, и я обязан был проявить внимание. В той тенистой роще я всегда ощущал присутствие обоих богов: Пеана – молодого завоевателя и почтенной Фемиды – богини прорицания, в былые времена имевшей собственную рощу. Казалось, что в шуршании листьев и журчании ручья я слышу бесконечные споры этой парочки.

– Мне кажется, что за мной наблюдают, – ответил я.

Где-то глубоко в груди матери камнепадом зарокотал кашель. Я почувствовал его отголосок в собственной груди.

– Твои слова… Сын мой, от них меня бросает в дрожь. О богиня, дай мне сил. – Богиня, к кому бы она ни обратилась, тут же пришла ей на помощь: мать схватила меня за руку, впившись в нее ногтями. – В этой роще я узнала твою судьбу, когда ты был еще в моем чреве.

К стыду своему, я почувствовал, что, несмотря на тревогу за мать, во мне взыграло любопытство.

Она продолжила:

– Фемида послала мне видение, пока я сидела в тени дуба. Она показала мне свадебный пир, на котором вместо гостей сидели боги. Там был Зевс. Он сказал, что у меня будет сын, высокий и сильный, златокудрый. – Глаза матери бегали из стороны в сторону под закрытыми веками. – Мой ребенок должен стать самым выдающимся из смертных, среди всех поколений.

Она ненадолго умолкла, чтобы отдышаться, а я, наоборот, затаил дыхание.

– Напротив меня сидел Пеан и улыбался так загадочно, до боли прекрасный своей юношеской красотой. В свете факелов его волосы отливали золотом. И мне подумалось: «Может ли этот молодой бог позавидовать похожему на него смертному?»

В моей груди гордость брала верх над чувством вины за то, что я испытываю столь сильное удовольствие в такой момент.

– Так вот кто я!

Лицо матери сморщилось от боли, а возможно, это был страх.

– Далеко глядящий Пеан поднял свой кубок. Он посмотрел мне в глаза. «Кого из смертных женщин боги благословили больше, чем Фетиду? Ее сын не будет знать горя. Болезней. Возле его очага будут собираться многочисленные дети и правнуки. Их смех будет звучать под крышей его дома. И когда наконец придет время ему уснуть навеки, он будет древним стариком. Жизнь, полная радости, выпадет человеку, который избегает войны».

– Избегает?.. – Она, наверное, ослышалась. – А Фемида, она тоже была там?

Мать судорожно вздохнула и долго лежала так смирно, что я подумал, она задремала. Но она заговорила:

– Я пила и пировала. Я танцевала, и голова у меня кружилась от радости. Моему сыну не уготована горькая героическая смерть. Я вышла из пещеры Хирона, чтобы подышать воздухом, и присела на камень. Именно тогда я ее и почувствовала – пророчицу Артемиду. Она сидела рядом со мной. – Мать снова замолчала.

Я больше не мог терпеть:

– Да? А потом?

Простыня, укрывавшая хрупкое тело матери, поднималась и опускалась в такт ее затрудненному дыханию.

– Мудрая богиня сказала мне: «Твой сын мог бы прожить такую жизнь, о которой говорит Пеан, если бы захотел. Но молодые люди – львы, они жаждут славы».

– И какая у меня будет слава?

С ресниц матери скатилась слезинка. Она проползла по выпирающей скуле, а потом остановилась на впалой щеке. Я промокнул ее большим пальцем.

– Если ты изберешь путь воина, то будешь гореть ярче всех смертных – и сгоришь быстро. Ты изопьешь чашу горечи. Твоя репутация станет покровом, который не согреет тебя.

– Мама, нет. Честь и слава – это все, чего я могу желать. Как они могут сделать меня несчастным?

– Бессмертные никогда не лгут, хотя часто запутывают, – сказал отец. Он сделался еще меньше, чем был.

Мать привстала на локтях. Ее бледное лицо засветилось с былым пылом.

– Ахиллес, обещай мне, что будешь воздавать почести Пеану. Приноси ему жертвы почаще. Не делай ничего, что способно его рассердить.

– Клянусь.

– Даже когда страсти будут обуревать тебя сильнее всего, помни, что ни один человек не сравнится с богами. Боги любят подобных себе, но осуждают тех, кто возносится слишком высоко. Поступай так, как велят тебе отец и Хирон, пока не станешь взрослым мужчиной. Да и потом не забывай просить у них совета. Прислушивайся и к своему прежнему наставнику Фениксу. Он хорошо учил тебя, пока ты не уехал на обучение к Хирону.

– Я буду прислушиваться к ним ко всем, – пообещал я. Рана от удара Аякса на предплечье запульсировала болью.

Мать откинулась на подушки.

– Девушка, Елена.

– Откуда ты?.. – Я повернулся к отцу. – Я не мог спросить у вас. Вы бы сказали, что я слишком молод. Вы бы меня остановили. А это ведь правильно, чтобы я женился. У меня должны быть сыновья и дочери…

– Довольно! – Отец схватил меня за плечи, напугав. – Я теряю жену. Неужели моему ребенку тоже так необходимо готовиться к могиле? – Он оттолкнул меня и удержал на расстоянии вытянутой руки. – Твой гонец вернулся во Фтию. Он все нам рассказал. Принести отказ Тиндарея тебе он оказался не в состоянии.

– Отказ?

– Не нужно так удивляться. Даже боги не могут удовлетворить всех своих прихотей.

Отец переключил внимание на маму, еще глубже погрузившуюся в подушки.

Она закашлялась и попыталась улыбнуться. В уголках ее рта виднелась кровь.

– Поцелуй меня, милый Ахиллес. Поговорим… когда я проснусь. Пелей, неси Хироново снадобье.

Все, что я любил и чем жил, от меня ускользало. Кончиком пальца я вытер алые капельки с маминого рта и поцеловал ее губы. Прижался щекой к ее тощей груди, осторожно, опасаясь причинить ей боль, и зажмурил глаза.

Отец похлопал меня по спине. Потом поцеловал мать и укрыл простыней ее плечи.

* * *

Отец забрал нас с Патроклом во Фтию на похороны моей матери. Поначалу меня сковало немое оцепенение, сменившееся невыносимой печалью. Я почти не спал и не ел. Все горести, что я знал еще мальчишкой: проигранные драки и сломанные игрушки, рождение мертвых щенков, понесенные обиды от врагов и, что хуже, от друзей – прежде казались нестерпимыми, настоящими. Но не теперь. Настоящим было то, что у меня больше нет матери.

Она была для меня источником утешения в детстве. Плакал ли я или бушевал от ярости – Пелей где-то странствовал, – успокаивала меня именно мама. А теперь она стала источником моей скорби.

Отец, Патрокл и я старались утешить друг друга, как только могли. Мы рассказывали друг другу истории о Фетиде, стараясь отвлечься. Патрокл не был кровным родственником моей матери, поскольку его отец – дядя моего. Но когда тот прислал сына во Фтию, относилась к нему как к родному. И вот Патрокл платил за всю проявленную моей матерью доброту привязанностью к нам.

Время шло, но ничто не могло облегчить моего горя. Я поднимался в званиях у мирмидонян. Пока не докажу, что достоин и вообще захочу этого, отец не позволял мне командовать ими. Но я стал достоин довольно скоро. Утвердился и в глазах мирмидонян, и наших врагов. Отец поставил меня во главу армии для защиты и обогащения нашей земли, а мне по-прежнему чего-то не хватало.

Однажды вечером мы с Патроклом сидели в отцовском зале и слушали дворцового сказителя, который пел о Тесее – афинском царевиче и друге Пелея, прославившем безвестные Афины своими подвигами. В ту ночь я лежал в кровати без сна, но думал не о спасении Тесея из критского лабиринта или дороге до Афин, которую он избавил от разбойников, а о его неотмщенном убийстве вероломным царем Ликомедом со Скироса. После узурпации афинского трона Ликомед принял Тесея у себя как друга и гостя, а потом, якобы показывая герою остров, столкнул его со скалы. Одни говорят, Ликомед боялся, что скиросцы окажут Тесею слишком большое уважение; другие – что он вступил в сговор с человеком, занявшим впоследствии Тесеев трон.

Я решил, что избранная сказителем песнь – знак для меня, приглашение возвысить свое имя. Ахиллес, сын Пелея, отомстит за смерть великого героя Тесея.

Когда мы с Патроклом прощались с отцом, над нами довлело пророчество моей матери, но мы этого не обсуждали. Ни один уважающий себя человек высокого происхождения не предпочтет длинную заурядную жизнь короткой и славной, если только у него, как у Патрокла, нет на то тайных причин. Мой отец ни за что бы так не поступил, даже если бы его желания, касающиеся меня, были не так определенны. Моя смерть наполнила бы его и скорбью, и гордостью.

К девятнадцати годам моим самым большим достижением стало завоевание Ликомедова острова. Я мог бы предать царя мечу и продать его дочерей в рабство, но пощадил. Разумнее получать ежегодную дань в казну отца, позволив побежденным жить дальше и служить живым доказательством доблести победителя. Выкуп стал моей постоянной практикой, если в дело не примешивалась личная обида.

После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться.

* * *

– Ты вернулся.

– Что? – Я повернулся к Деидамии.

– Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание.

– Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок.

Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний.

– Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил.

– Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили.

– Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел.

Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция.

– И ты был счастлив?

Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью.

– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему.

Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде.

– Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия.

– Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое.

Неоптолем стал плодом бурной мимолетной страсти. Я толком не знал, чего ждать, в первый и единственный раз, когда с одобрения отца Деидамии зашел в ее спальню. Я мало бывал с девушками. Чувствовал лишь лихорадочное томление и стремление удовлетворить желание, к коему меня подвигали ее лицо и тело. Она ничего не сказала, когда я появился у нее на пороге и просто откинул ее покрывала. Я вошел в нее и обнаружил, что стать мужчиной можно не только тем способом, что я думал. Если в ту ночь я сделал ее женщиной, она не подала виду. После мы никогда не вспоминали о той ночи, пока она не послала Пелею весть о том, что они с Ликомедом стали дедами.

Мы с Деидамией немного прошлись по мелкому песку. Наконец я нарушил молчание:

– Остров восстанавливается. И Неоптолем мой наследник. У него ни в чем не будет нужды. Ликомед не достоин милосердия в той мере, в какой я проявил его, когда отомстил ему за Тесея.

– Тесея? Это не тот ли, что хотел заполучить трон моего отца?

– Нет, твой отец убил Тесея – гостившего у него друга.

– Что мне за дело до мужских распрей?

– А должно быть. Убив Тесея, Ликомед нарушил священный закон ксении. Я отомстил за это преступление во имя дружбы Тесея с моим отцом. Они вместе ходили на «Арго». Не сомневайся, Зевс проклянет скиросцев за преступление твоего отца.

– Тогда он проклянет и твоего сына. – Ее взгляд переместился на темноволосую головку Неоптолема, потом заскользил вперед вдоль узкого пляжа и мечтательно застыл на изгибе мыса вдалеке.

У меня внутри все перевернулось. Она права, и я знал это с самого начала, как только впервые взял малыша на руки. И хотя я мало что понимал в младенцах, рожденных женщинами, я наблюдал за всевозможными детенышами и сосунками на горе Пелион, пернатыми, мохнатыми и особенно многочисленными разновидностями тех, кто ползает или летает, прыгает или бегает. Все молодые существа отличались жаждой жизни, а у Неоптолема я ни разу не видел улыбки. Лучше бы я не приезжал на этот остров, покрытый лесом и скалами, лучше бы не ложился в кровать Деидамии.

– Отцу следовало оставить Тесея в живых, – сказала Деидамия. – Какая скиросцам разница, правишь ли ими ты или афинянин.

– Правлю? Разве я отнимал трон у твоего отца? Правит он, с моего позволения. Пусть занимается своими деревьями и козами сколько угодно, пока платит дань. Но если он задумает против меня заговор, я его уничтожу.

Я прикрыл глаза ладонью от пробивающихся сквозь облака солнечных лучей. Неоптолем остановился, склонился над клубком из водорослей и стал тыкать в него пальцем.

– Что это парень делает? – пробормотал я.

При моем приближении мальчик поднял голову, и его лицо расплылось в улыбке. Из его горла вырвались металлические каркающие звуки.

– Что там, сынок? – Я взъерошил ему волосы. Неужели он наконец собрался заговорить? – Нашел сокровище, симпатичный камешек? Отнесем его домой, покажем дедушке Ликомеду? Можем сделать тебе сад из камешков и ракушек.

Неоптолем радостно заскакал.

– Хочу! – потребовал он своим хриплым голосом. – Хочу!

Я откинул в сторону вонючие водоросли, чтобы посмотреть, что так привлекло сына. Наполовину утопленные в песке, там лежали останки чайки. Птица лежала на спине с распростертыми крыльями. Неоптолем бухнулся на колени и двумя пальцами потянулся к впалой птичьей груди.

Я оттолкнул его ручонки.

– Прекрати!

Сын запрокинул голову и уставился на меня. Блеск в его серых глазах потух. Деидамия, все еще смотревшая на море, протянула Неоптолему руку, и он поковылял к ней.