В последовавшей за убийством Приама сумятице Елена воспользовалась шансом к спасению и незамеченной проскользнула в служебные проходы. Без освещающего путь факела ей пришлось бежать вслепую, вытянув перед собой руки.

Стены возникали из ниоткуда. Она ругала себя за то, что не обратила внимания, где и как перекрещиваются коридоры, и еще больше за то, что вообще вышла из спальни. Знак коня должен был выделить ее, уберечь. Теперь же любой ахеец может напасть на нее. И любой троянец.

Елена ощупью пробиралась вдоль стены, а потом резко свернула. Она оказалась в другом проходе. Разве раньше здесь не было лестницы, ведущей из верхних коридоров в жилые покои?

Она повернула назад и, пройдя короткий отрезок, пошла налево, передумала, снова повернула обратно. Слезы отчаяния навернулись ей на глаза. Она заставила себя дышать и думать.

Где-то впереди в коридоре эхо разносило голоса, говорили на ахейском. Замерцал факел.

Елена попятилась, а потом продолжила путь по левому коридору. Куда бы он ни вел ее, она отчаянно надеялась, что там можно будет найти убежище.

Немного раньше, пока знать пировала во дворце, а горожане распевали песни на улицах, Кассандра принесла в храм Девы подношения в виде вина и хлеба и осталась коленопреклоненной перед новой деревянной статуей богини на всю ночь, умоляя Деву в молитве и песне сжалиться над Троей.

На протяжении всего вечера поклоняющиеся приходили и уходили. Они помещали на алтарь благодарственные подношения и пытались убедить Кассандру присоединиться к празднованию на улице. Она умоляла их обнять Деву и искать убежища в храме. Люди просто смеялись. Через некоторое время уже никто не приходил поклониться богине. Даже ее опьяневшие жрицы удалились в смежные комнаты отсыпаться. В конце концов Кассандра тоже незаметно уснула прямо на холодном каменном полу.

Ее разбудили жуткие вопли. Они раздавались где-то за пределами храма. Из-под огромных тяжелых дверей, которые Кассандре удалось закрыть только частично, просачивался едва уловимый запах дыма. Ноги у нее так сильно затряслись, что ей с трудом удалось подняться.

– Дева, спаси Трою! Спаси отца! Спаси меня!

Она знала, что происходит снаружи. Апалиунас уже давно рассказал ей об этом: враг убивал, насиловал и грабил; троянцы прятались в домах или истекали кровью на улицах. Для самых малых, самых старых и немощных конец наступит быстро, поскольку они не представляют ценности для ахейцев. Большинство дееспособных мужчин не доживут до утра: кто захочет взять в дом раба, жаждущего мести. Но завтра все половозрелые или сноровистые женщины, вроде Кассандры, будут розданы хозяевам.

По щекам девушки бежали слезы. Еще никогда боги не были такими молчаливыми, а Дева такой далекой. Компанию Кассандре составляли только подношения в виде фигурок людей и животных.

Вопрос времени, когда жадный до грабежа и разрушения враг ворвется в храм. Если бы пришло больше поклоняющихся, Кассандра засвидетельствовала бы это не одна. По ночам сюда часто приходила Елена, – по словам Андромахи, встречалась с каким-то мужчиной. Но в эту ночь резни на улицах она ведь найдет способ отдаться на милость своей богини? Или, возможно, ахейка Елена в защите не нуждается.

Сердце Кассандры замерло. Неужели это скрипнул люк рядом с кладовой? Она старалась подавить в себе ужас, он камнем застрял у нее в горле.

Она ждала и ждала… Люк так и не двинулся. Других звуков не последовало. От облегчения у нее закружилась голова. Горькое разочарование.

Кассандра с трудом подняла трясущиеся руки к позолоченной юбке деревянной Девы.

– Богиня, дай мне смелости.

В мозгу у нее промелькнула последовательность видений, которые являлись ей уже тысячу раз: Елена, бросающая пылающую головешку; ее искры становятся пламенем, сильнейшим пожаром; пожар пожирает Трою; Кассандра бредет по пепелищу и руинам, рыдая над обугленными трупами, некоторые из погибших были ей знакомы, а другие стали неузнаваемы; женщин Трои, как тюки, грузят на ахейские корабли.

Если бы Апалиунас подарил ей еще одно видение, она бы прижималась к Защитнице Трои еще крепче.

* * *

Снаружи в пылающей и вопящей ночи вокруг храма бродил воин. Он поднялся на ступени, остановился и воровато оглянулся через плечо; его безжалостные глаза алчно сверкнули. Его спутники жгли и грабили здания по всей Трое, но здесь находилась сокровищница, которую по приказу Одиссея не трогали.

Из дымной завесы появился другой воин и приблизился к храму.

– Малый Аякс! Это ты?

Малый Аякс, царь Локриды, сердито посмотрел на подошедшего, брата-бастарда его тезки, Аякса Великого, – Тевкра.

Тевкр приподнял шлем и утер лоб черной от сажи рукой.

– Я потерял брата. Ты его не видел?

– На самом деле видел, не так давно, – соврал Аякс Малый. – Он дрался со сворой троянцев возле дворца.

Тевкр не стал дожидаться подробностей. Помчался туда.

Не смущаясь охраняющих двери грифонов, Аякс усмехнулся и проскользнул в храм.

* * *

Кровь застыла в жилах у Кассандры, когда она услышала шаги незваного гостя. Замерла, не дыша, на целую вечность, стараясь найти в себе мужество, чтобы повернуться и посмотреть, кто пришел, друг или враг.

А тот молчал.

Кассандра медленно, не переставая обнимать статую Девы, повернула шею.

От двери на нее смотрел невысокий крепкий воин в простом льняном доспехе, казавшемся в полумраке черным от крови; на голове ахейский шлем с украшением из кабаньих клыков. Его суровые глаза изучали лицо Кассандры, ее одежду. Ее уязвимость. Он почесал пах.

– Что это у нас тут?

Кассандра давилась рыданиями. Ее руки сильнее сжали колени богини. Влажные ладони скользнули по позолоченным юбкам.

– Благородная женщина, – произнес воин.

– Молящаяся. Не подходите ближе.

Воин схватил Кассандру и поволок по полу вместе с идолом. Его поганые руки задрали ей юбку. Мгновеньем позже жгучая боль отрезвила Кассандру; она прервала молитву и уставилась в потолок столь же безучастно, как и деревянная Защитница под ее боком.

Завершив свое мерзкое дело, воин вернул идола на постамент и поднял Кассандру на ноги.

– Как тебя зовут? – Он шлепнул ее по лицу. – Отвечай! Ты совсем идиотка, девица?

– Я Кассандра, – прошептала она.

Ее мучитель закинул голову назад и загоготал.

– Я знал, что ты особенная! Не идиотка, но сумасшедшая. Безумная дочь Приама. Девственница-жрица. – Он снова засмеялся. – Уже не девственница. Теперь я твой хозяин, царевна Кассандра.

Она ничего не ответила, и он, снисходительно посмеиваясь, закинул ее тонкое тело на плечо и вышел из храма.

* * *

Неустойчиво балансируя на деревянной лестнице и напрягая каждую мышцу плеч и шеи, Елена надавила ладонями на крышку люка над головой. Вылезла.

Ее глаза наполнились слезами, когда она увидела, куда привели ее коридоры, подбежала к деревянной Деве и упала на колени.

– Моя Защитница, мое убежище!

Ей в голову пришла неутешительная мысль: ахейцы украли Девичий камень, вряд ли они проявят уважение к его замене и не тронут молящегося. Агамемнону по плечу любое святотатство. Если верить Синону, он убил собственную дочь ради благоприятного ветра.

Елена прошептала короткую молитву Деве и осторожно двинулась через храм.

Она должна найти Менелая. Если Агамемнон и думает о ком-то, кроме себя, так это о брате. Если Менелай и в самом деле намеревался сохранить ей жизнь, шанс еще есть.

Рассудив, что в цитадели сейчас не безопаснее, чем в любой другой момент нынешней ночи, Елена побежала через теменос мимо пустотелого деревянного коня. Ночь пахла огнем и смертью. Воздух разрывали пронзительные крики, мешавшиеся с победными и яростными воплями. Вновь поднявшийся северный ветер раздувал пламя. В кои-то веки Елена была рада его завыванию. Она радовалась даже реву бушующего пламени, поглощающему здания. Всему чему угодно, лишь бы оно заглушало звуки резни. Но производимый эффект тоже был зловещим, поскольку казалось, что не мечи прерывали крики ужаса, а прижатые к лицам жертв подушки.

Елена устремилась к Дарданским вратам – подходящее место, чтобы встретить Менелая. Через них между городом и цитаделью будет проходить множество воинов. Главное, оставаться незамеченной.

Она держалась ближе к зданиям, не охваченным огнем, стараясь, чтобы ее не увидели. Нижнюю часть цитадели пожары затронули меньше. По крайней мере, пока безопасный проход в город сохранился. К удивлению Елены, несколько богатых домов, казалось, совсем не разграбили, притом что возле сломанных дверей более простого жилья валялись кучи разбитой посуды и дешевой ткани. Она пригнулась, пробираясь вдоль стены особняка Антенора. Советник настаивал на ее возвращении к Менелаю, чем заслужил некоторое расположение ахейцев. Если он следил за прохожими через щель между ставнями, мог заметить Елену и обеспечить себе безопасность, подняв тревогу.

Завернув за угол Антенорова дома, Елена наткнулась на ахейца с мечом на бедре и копьем в руке. Он стоял возле двери. Еленино сердце стучало так сильно, что она испугалась, как бы оно не остановилось. Ахеец ее не заметил. Она отпрянула назад.

Выражение лица у ахейца было странным. Угрюмым. Скучающим. Опасаясь вздохнуть, Елена ждала, что раздастся громкий стук ногой в дверь, послышатся вопли Антенора и Феано, шум переворачиваемых вещей. Но вместо этого послышался вздох, удаляющиеся шаги и безошибочно определяемый звук опорожнения мочевого пузыря.

Елена воспользовалась возможностью и метнулась вдоль по улице, бросив быстрый взгляд через плечо. И содрогнулась: на двери Антенора свежей белой краской был нарисован конь.

Теперь она стала замечать и другие дома с нарисованными на дверях конями. Некоторые из их обитателей – советники и жрецы – громче всех призывали завести деревянного коня в Пергам. Они предали свой город, друзей и соседей. Предали бедного погибшего Приама и наследие Гектора. Их двуличие было гораздо хуже, чем ее: ей хотя бы никто и никогда не доверял.

В какой-то безумный миг Елена решила стереть символы. А потом ее осенило: она может сделать кое-что еще, чтобы напоследок смягчить предательства этой ночи для Приама и Гекубы.

Елена остановилась возле своего особняка, на время забыв о грозившей ей опасности. Эмоции, которые она считала давно угасшими, забурлили вновь. Ей вспомнилось, как Парис прикасается губами к ободку чаши в Лакедемоне; как они вдвоем разъезжают по Лаконии на колеснице; как Парис ведет ее из дворца Приама к дому, который построил для нее, и его лицо сияет от мальчишеского желания угодить. Где-то глубоко внутри Елена все еще ощущала тень радости, которую подарили ей те пьянящие дни, когда при виде возлюбленного она слабела, а его объятия придавали ей сил. Она прижалась лбом к двери и постаралась унять боль от воспоминаний, тяготившую ее, как булыжник на сердце.

Парис не запер дверь. Он стоял в тени вестибюля. В его поднятой руке сверкнул металл.

– Стой, это я! – вскрикнула она.

Его меч лязгнул об пол. Парис обнял ее, прижался своей мокрой щекой к ее щеке.

– Моя любовь! Я ждал, что ты придешь. Они тебе ничего не сделали?

Она легонько оттолкнула его.

– Я не останусь. Я просто пришла кое-что забрать.

Парис удрученно выдохнул и пошел за ней в их бывшую спальню, которую уже освободила сегодняшняя любовница. С удивлением он смотрел, как Елена заглядывает в старые сосуды с косметикой. В одном, из слоновой кости, содержимое не высохло.

– Краска… для лица? – не понял Парис.

– Послушай меня. Здесь ты будешь в безопасности, некоторое время, пока ахейцы не начнут проверять, кто прячется в домах предателей. Когда станет потише, ты должен бежать из города, спасаться. Иначе ахейцы найдут тебя после того, как закончится резня.

– Румяна? Для Менелая? Или ты соблазнишь Агамемнона?

Елена вздохнула и отвернулась.

Парис подбежал к двери и встал, загородив выход.

– Не ходи к нему! Останься здесь, со мной! Если мы сегодня умрем, то умрем вместе. Так правильно. Неужели ты не понимаешь? Все это случилось из-за нас. Из-за нас разрушен город. Какое еще доказательство тебе нужно? Так захотели боги.

Елена коснулась его щеки. Он так ничему и не научился и не научится никогда. Он был ребенком в теле взрослого мужчины, а как она могла ненавидеть ребенка? Елена не чувствовала ничего, кроме жалости, видя тоску одиночества и страх в его глазах. Она взяла Париса за руку и оттащила от двери.

– Менелай – моя единственная надежда. Сделай, как я говорю, и, возможно, тебе тоже удастся спастись. Прощай, Парис.

Елена вышла из их общего дома в последний раз. Снаружи она обмакнула пальцы в румяна и несколькими быстрыми штрихами мазнула по двери – силуэт коня. Она купила время сыну Приама и Гекубы, это все, что она могла сделать для царя и царицы Трои в качестве компенсации.

* * *

Из-за завывающего ветра Елена не услышала приближения мужчины и женщины. Они шли ей навстречу, но ее не заметили. Мужчина, Филоктет, фессалийский предводитель и прославленный лучник, пропустил большую часть войны: еще в начале ее отравленная стрела впилась ему в ногу. Теперь фессалийцу не терпелось совершить какой-нибудь выдающийся поступок, способный принести ему вечную славу.

Женщина шагала впереди, то и дело бросая на хромающего спутника нетерпеливые взгляды через плечо. Когда-то эта женщина была желанным военным трофеем, но тайная тоска выела на ее лице глубокие резкие морщины. Ее впалые щеки свидетельствовали о многолетнем пренебрежении собой, как и выбившиеся из-под вуали спутанные и ломкие волосы. Одни только глаза выдавали поддерживающий ее внутренний огонь.

Лицо Филоктета исказилось от внезапной боли, поскольку он старался не отставать от женщины.

– А ты правда его ненавидишь, да?

Она не ответила.

Возле Елениного дома Филоктет нахмурился, увидев грубо намалеванный знак коня на двери.

– Ты уверена, что это здесь?

Женщина презрительно усмехнулась. Стерла рукавом влажную темно-красную краску.

– Это она. Пытается его защитить. Ты ведь не думаешь, что Агамемнон захочет его пощадить?

Она толкнула незапертую дверь. Темно, ни ламп, ни факелов во всем ведущем во двор коридора. Путь к спальне Париса знали многие женщины, но этой он был неизвестен. Прежде чем она успела сунуться в одну из дверей, в конце мрачного коридора возник Парис.

– Ты ко мне вернулась, моя любовь! – Его голос был тихим и беспричинно радостным. – Я знал, что ты вернешься.

Женщину пробила сильная дрожь. Она издала стон.

Парис вытянул руки.

– Мы встретим это вместе. Остальные пусть горят. Всегда были только ты и я. О Елена, любовь моя! Моя единственная любовь.

Женщина зашипела.

Из-за ее спины раздался щелчок и звук, какой получается, когда что-то рассекает воздух.

Парис уставился на пронзившую его ладонь стрелу.

Последовал второй выстрел. Он поразил его в ногу.

– Первая за то, что потянул свои руки к жене Менелая, – сказал Филоктет, скрытый темнотой от выпученных глаз Париса. – Вторая за Ахиллеса. – Он натянул тетиву в третий раз. – Последняя за зло, которое ты причинил этой женщине.

Стрела попала Парису в глаз.

Вопли женщины заглушили бы любой звук, какой способен издать раненый человек. Она подбежала к нему. Парис привалился к стене и сполз на пол.

Филоктет недоверчиво рассмеялся: сумасшедшая обнимала мужчину, которого попросила убить.

– Парис… Ох, Парис. – Слезы женщины смешивались с испариной на лбу Париса. – Моя любовь, моя единственная любовь. Ничего этого не должно было произойти. Тебе нужно было остаться со мной. Зачем ты бросил свою Энону?

В уцелевшем глазу Париса мелькнуло узнавание.

Энона осыпала его не реагирующие губы поцелуями.

– Мы снова вместе. Мой Парис.

– Троянцы! – усмехнулся Филоктет.

Энона промокнула щеку Париса рукавом. Его кровь перемешалась с темно-красной краской.

– Давай быстрее! – рявкнул Филоктет. – Тебе еще нужно рассказать о моем подвиге другим.

– Убийца! – заверещала Энона. – Убирайся!

Лучник поднял руку и шагнул к ней.

– Давай, убей и меня! – накинулась она на него.

Филоктет нагнулся. Энона снова закричала, когда он выдернул из Парисова глаза стрелу, вызвав фонтан крови.

– Это я заберу. – Он заковылял прочь по коридору на улицу.

Энона осыпала лицо Париса поцелуями, перепачкав свое лицо в его крови.

– Вылечи меня, – прохрипел он.

– Даже если бы я могла, ты никогда не стал бы моим.

Она держала его до тех пор, пока его дыхание почти перестало ощущаться. Сунув руку под накидку, Энона вытащила из-за пояса нож. Разорвала горловину своего хитона и вонзила нож себе под грудь один раз, затем второй.

– Солнечная Богиня Земли, возьми нас, – закричала она и ударила себя меж ребер третий раз.

Возвратившийся со свидетелями Филоктет обнаружил лежащую на трупе Париса женщину. Он присвистнул при виде растекающейся лужи крови.

– Кто бы мог подумать, что в нем столько?

Филоктет схватил женщину за волосы вместе с вуалью и закинул ее голову назад. Его взгляд опустился ей на грудь, и он выругался. Энона ухаживала за больными, но так и не смогла исцелить себя; теперь она вздохнула, наконец слабо улыбнулась и умерла.