Первое время троянцы смотрели на огромную фигуру возле ворот их города с подозрением, но задача по ее втискиванию в Пергам вскоре захватила всех горожан, кроме самых недоверчивых. Большинство трудоспособных мужчин с энтузиазмом взялись за разборку древней стены по обе стороны от ворот. Женщины столпились рядом, выкрикивали указания и подбадривали их. Старшие цокали языком, сетуя на отсутствие усердия и находчивости у более молодых.

Позже тем же днем деревянный конь с грохотом вкатился в Пергам на своей платформе с колесами. Троянцев, причем даже недовольных, захлестнуло волной эйфории. Люди во всеуслышание заявляли, что война наконец закончилась. Соседи обнимались. Возлюбленные целовались. Дети плясали перед двигающимся вперед конем и шепеляво распевали гимны.

– Сегодняшний день знаменует собой начало нового славного праздника, – объявила Феано, жрица Девы и жена советника Антенора. – Праздника Спасения Коня. Каждый троянец сможет отмечать его ежегодно начиная с этого дня.

Как только веселье улеглось, народ бросился доставать из сундуков гирлянды из засушенных цветов или мастерить новые из любой сохранившейся зелени. Сыновья и дочери Приама шли по улицам и раздавали запасы вина и сушеных фруктов.

Но праздновали не все. Кассандра продолжала настаивать на том, что ахейцы что-то подстроили. Ее никто не слушал. Разрыдавшись от отчаяния, девушка удалилась к себе в спальню и из окна смотрела на коня, отбрасывающего свою тень на теменос храма Девы и зловещих стражей-грифонов.

Вечером Приам распахнул двери тронного зала для многочисленных представителей знати, советников, жрецов и жриц, вельмож и союзников благородного происхождения, сколько могло поместиться внутри. Столы ломились от рыбы, мяса и дикой птицы. Охота в Трое давно стала роскошью, но во время перемирия царский распорядитель отправил охотников подальше, чтобы они добыли в лесах все, что получится.

Елена сидела за царским столом по левую руку от Приама, а Гекуба – по правую. К Елениному облегчению, Кассандра со своими дурными предчувствиями осталась наверху.

Перекрикивая шум торжества, Приам попросил тишины. В его голосе слышалось волнение:

– Троянцы и благородные союзники, мы столько пережили и так много потеряли, но настал новый день. Наконец-то Дева награждает нас за долготерпение. Радуйтесь нашей восстановленной свободе. Поешьте сегодня вдоволь. Насладитесь вкусом победы.

Эти слова были встречены приглушенными возгласами и тихим похлопыванием ладоней по столам. Не осталось таких, кого война никак не затронула. Она не пошла на пользу ни единому человеку. Каждый потерял из-за ахейцев отца, мужа, брата, племянника или сына, а лишения забрали матерей, жен, дочерей, сестер и племянниц.

У Париса уже раскраснелись щеки от вина. Он поднял свой кубок, приветствуя Елену, но обратился к троянцам:

– Друзья, мы выпроводили ахейцев со своих берегов и сохранили то, за чем они явились.

Елена задохнулась от возмущения его бестактностью. Она закрыла глаза, не в силах вынести стыда от глядящих на нее угрюмых лиц. От воцарившейся жуткой тишины у нее зазвенело в ушах. Елена услышала, как Приам поднял свой кубок, как заиграла арфа. Зады ерзали на сиденьях. Ноги слуг шлепали по полу. Гремели сервировочные блюда.

Гости, долгое время не имевшие возможности проявлять неумеренность, предавались наслаждению и набивали животы до отвала, а Елена ела мало. В воздухе висел пряно-сладкий аромат жарящегося на вертелах мяса, приторных соусов и давно испорченных духов. У Елены вызывали приступы тошноты даже горы хлеба в корзинках. Ей не терпелось поскорее вырваться из этого шума и жара тел, жаровен, факелов и ламп. Но в то же время ей хотелось сидеть здесь вечно, потому что она страшилась дара, который мог заключать в себе конь.

Приам постоянно поворачивался к ней и улыбался. Каждая морщина на его лице напоминала Елене об отдельном пережитом им горе. На войне он потерял больше сыновей, чем любой другой отец или мать, но считал своими детьми всех троянцев: каждую жертву и каждого выжившего. Елена тоже была его ребенком. Ощутив острую боль сожаления, она быстро сжала его руку.

– Милая Елена, Парис прав, – сказал Приам. – Ты все еще с нами.

Ближе к концу пира в дверях появился гонец Идей и неуверенно зашагал к царю, обходя столы и врезаясь в слуг, разносящих блюда с мясом и сосуды с вином. Елена подумала, уж не пьян ли он. Старик поклялся больше никогда не притрагиваться к крепким напиткам после того, как потерял сознание в ночь исчезновения Девичьего камня. Он не заподозрил Елену в том, что она его отравила, но устыдился, что его свалила с ног одна-единственная чаша, и сказал Приаму, что якобы весь вечер топил в вине свою печаль по Гектору. Царь его простил, несмотря на утрату байтила и целой повозки ценностей.

Побелевший Идей что-то нашептывал на ухо Приаму.

Елена расслышала лишь ответ царя:

– Все играет с судьбой, да?

Гонец прошептал что-то еще.

Приам дернулся на своем стуле.

– Мертв?

Идей пробормотал:

– Ваше величество, веревка была для жреца. И он размозжил головы своим сыновьям. – Он закрыл глаза, словно пытаясь стереть увиденное из памяти.

– Тех невинных детей…

– Наверное, это произошло быстро, одним ударом каждого, – пробормотал Идей, унимая дрожь. – Они были еще малышами.

Гекуба слышала все.

– Найди себе место в уголке и сядь, пока у тебя ноги не подкосились. Ничего никому об этом не рассказывай.

Елена поняла, что произошло. Она вспомнила двух маленьких мальчиков, сыновей жреца Лаокоона, не позволявшего им визжать, когда они играли в прятки в ногах деревянного коня. Дети старались не привлекать внимания отца, чтобы не сократить время игры. Теперь уже никто и никогда не услышит их голоса, как и голос ее собственного сына. Елене больно защипало глаза. Она сосредоточила внимание на Гекубе, которая тихо отдавала распоряжения слуге очистить дом жреца и вынести тела. Лаокоона и его сыновей следовало тайно сжечь на равнине. Праздник Спасения Коня не должен омрачиться ужасными действиями жреца.

Приам погрузился в заботы хозяина. Он поощрял гостей заказывать у сказителя гимны и подзывал их к себе по одному или парами, чтобы обменяться любезностями. Убедил Елену пройтись с ним по тронному залу, упирая на то, что ему необходимо размять ноги. Он, как и Парис, стремился продемонстрировать троянцам достигнутое: враг убрался с пустыми руками, а трофей остался в Трое.

Елена больше не чувствовала себя униженной, теперь ее охватило какое-то отстраненное удовлетворение, словно она плыла где-то выше враждебности гостей. Да, трофей остался. Ахейцы и троянцы ее не сломили. Не сломил ее и Парис.

Приам сиял, глядя на нее. Свет ламп сглаживал его морщины. Он выглядел совсем как доверчивый мальчишка. Елена сглотнула и снова почувствовала себя несчастной.

Приам подвел ее к советнику Антенору, поглощенному беседой с женой, жрицей Феано. Великодушно раскинул руки.

– Видишь, дружище? В итоге моя взяла. По-твоему, Троя сейчас уже должна была превратиться в горку пепла, а она стоит.

Ни льющееся рекой вино, ни музыка арфы, ни ожидание выступлений акробатов, рассказчиков, загадывателей загадок и танцоров не смягчили Антенора.

– Да, Троя еще стоит, но должен предупредить, ваше величество: ахейцы, несомненно, вернутся, и, вероятно, очень скоро. Все еще есть время отправить эту госпожу обратно к ее законному мужу. Вы должны действовать быстро.

Елена старалась сохранять бесстрастное выражение лица, но Приам почернел.

– Боги оставили Елену в Трое. Они даровали нам победу. Как ты смеешь? Ты сам настаивал на том, что конь – это доказательство расположения богов!

Не дожидаясь ответа, он повел Елену обратно к своему столу и остановился поприветствовать дочь Креусу и ее мужа Энея, капитана первого флота. Креуса застенчиво улыбнулась Елене, что когда-то стало бы для нее сладким нектаром. Теперь же Елена почти не обратила на это внимания. Она перевела взгляд на Париса, который манил рукой симпатичную служанку. Его рука исчезла за спиной девушки, та густо покраснела и чуть не выронила сосуд с вином. Почувствовав, что жена за ним наблюдает, Парис отпустил намеченную жертву.

Когда Елена вернулась и села рядом с ним, он приобнял ее в точности как ту служанку.

– Моя любовь, отец наслаждается твоим обществом уже долго.

– Приятно было находиться в компании взрослого человека.

– Не злись. Я бы предпочел служанке тебя, если бы ты позволила. Улыбнись гостям. Если подумать, все это в нашу честь. Мы должны показать им, что все было не зря.

К изумлению Елены, Парис поднялся и притянул ее к себе, заключив в объятия. Обернувшись к гостям, он изобразил ухмылку и, казалось, уже был готов подмять ее под себя. Музыка стихла, все в зале испытали потрясение, смешанное со стыдом. Не обращая внимания на Еленины протесты, Парис потащил ее к дверям тронного зала.

– Бесстыдство! – пробормотала Гекуба, посмотрев при этом не на Париса, а на Елену.

Парис вытащил ее во двор, и его улыбка стала отчаянной. Он слегка встряхнул жену.

– Разве не должны мы хотя бы попытаться? О, Елена, неужели ты не помнишь, как было вначале? Мы выбрали друг друга.

– Я стараюсь об этом забыть.

– Не говори так. Это наше новое начало. – Он обхватил ладонями ее лицо и запрокинул ее голову назад.

Елена рывком высвободилась.

– Как ты собираешься меня соблазнять после всего, что было? Убирайся к своим служанкам. Только постарайся найти ту, что пойдет с тобой добровольно.

– Я знаю, что совершал ошибки. Одно не менялось никогда: это мои чувства к тебе, как бы сильно ты меня ни отталкивала.

– Глубина твоих чувств мне известна. Она не больше моей. Ты всколыхнул мои чувства, но сердца так и не тронул.

Парис дернулся, как получивший пинка пес.

– В этом вся правда. Я никогда больше не разделю с тобой ложа. Я скорее лягу с Агамемноном. – Елена ушла, не обернувшись, а он не попытался ее догнать.

* * *

Гуляки запрудили улицы в Пергаме, они пели, плясали и самозабвенно вопили. Елена старалась держаться пустынных переулков, хотя сомневалась, что в этот вечер кто-то может причинить ей зло. Они с Парисом заставили троянцев страдать, но в каком-то жестоком смысле она и впрямь стала символом их победы, троянской власти. Троянцы обладали ею, ахейцы – нет.

Она нашла того, кого искала.

– Возвращайтесь во дворец, – буркнул Синон, небрежно махнув рукой.

– Сначала скажи мне, что задумали ахейцы.

Он не ответил.

– Синон, пожалуйста.

Его разбитое лицо оставалось бесстрастным.

– Вам лучше не знать. Идите в свои покои. Будете в безопасности.

Елена презрительно засмеялась и пошла прочь. Она – и в безопасности? Когда он говорил ей правду, когда вообще сообщал хоть что-то? Ахейцы никогда ей не доверяли.

Напутственные слова Синона донес до нее ветер, так тихо, что она чуть не пропустила их мимо ушей:

– Нарисуйте фигурку коня на двери.

Конь. Она отправилась к храму Девы. Стоящая в теменосе высокая темная скульптура из дерева манила ее. У дверей храма, нетвердо стоя на ногах, распивали вино несколько троянцев. Ощущая на себе их испепеляющие взгляды, Елена с волнением подошла к деревянному коню. Никто ничего ей не сказал.

Она медленно обошла коня по кругу, пристально вглядываясь в его длинную морду и маленькие впалые глазки. Изучила взглядом вырезанные горбики гривы, гирлянду на шее. Стукнула кулаком по его ноге с начертанной на ней стрелоподобными символами надписью: «За свое благополучное возвращение домой ахейцы посвящают это благодарственное подношение Афине». Нога была толстой.

– Что ты такое? – шепотом произнесла она. – Расскажи мне свои тайны.

Ответа не последовало.

Она обошла коня еще раз, думая при этом о двух маленьких сынишках Лаокоона, и представила, что слышит их рыдающие тени. Родной отец размозжил им головы. Хотя, конечно, вряд ли. Елена услышала всего лишь ветер. Правда, ночь была до странности тихой.

* * *

Большинству мужчин в деревянном коне никогда не доводилось слышать голос ненавистной суки, из-за которой они воевали. Мало кто из них задумывался о том, есть ли он у нее вообще или как он мог бы звучать. А голос оказался таким же соблазнительным, как лицо, которое они время от времени видели на стенах Трои, столь же привлекательным, как тело, которое она отдала чужестранцу. Он так и тянул их обнаружить свое присутствие.

Неоптолем едва не поддался искушению открыть люк над головой, выбраться из полого конского нутра на спину скульптуры. Спрыгнуть на землю, задушить Елену. Но он понимал, что его товарищи не станут держать веревку, без которой он не спустится. Ничего. Нынешняя ночь сулит гораздо больше наслаждения, чем смерть всего одной женщины, пусть даже и шлюхи Елены. Можно будет изнасиловать весь город.

Внутри коня воняло потом и испущенными ветрами. Создатель скульптуры, Эпей, положил обшивку так, чтобы внутрь попадала самая малость воздуха, позволявшая спрятавшимся там выжить. Лунный свет просачивался сквозь узкие щели в спине коня в те моменты, когда расходились облака на невидимом небе. Толкавшиеся плечами воины все отчаяннее прижимались лицами к вентиляционным отверстиям и втягивали в себя слабый ветерок. Через крохотные глаза коня свет не проникал вовсе.

Маленький отряд воинов забрался в скульптуру еще до рассвета. Сначала это казалось авантюрой, о которой они будут рассказывать детям и внукам, если выживут в осажденной Трое. Теперь, когда их спины ломило, руки и ноги затекли и неизвестно было, сколько еще придется ждать, они начали опасаться, что Синон их бросил. За день этот мелкий хитрюга прошел мимо коня множество раз, произнося на первый взгляд ничего не значащие фразы, обращенные к снующим вокруг троянцам, значение которых понимали ахейцы: «Погода держится!» Не волнуйтесь, все идет по плану.

Но к этому моменту Синон не приближался к коню уже довольно давно. То ли старался не вызвать подозрений у троянцев, то ли его отсутствие предвещало кое-что похуже. Не выдал ли он ахейцев Приаму? Может, его как раз пытали, чтобы узнать тайну коня? Может, он погиб?

Несколько воинов начали паниковать, а это болезнь заразная. В промежутке между всхлипами Эпей запричитал:

– Он подсунул нас прямо под нос Приаму!

Одиссей зажал плотнику рот ладонью и встряхнул его, чтобы тот умолк.

– Он нас обманул ради собственного богатства! – простонал другой.

Диомед придержал одной рукой голову нытика, а второй его вырубил.

Неоптолем считал Одиссея с Диомедом дураками, раз взяли на задание таких слабаков. Он бы перерезал каждому трусу горло. Хотя в чем-то нытики правы: Синон вполне способен предать. В этот момент Приам мог мучить его, выпытывая правду. О жестокости троянского царя ходили легенды.

А вот как распорядится Приам полученной от Синона информацией? Прямо сейчас вооруженные копьями воины могут окружить коня и ждать приказа царя, чтобы метнуть свое оружие в конское брюхо. Или, например, Приам решит запечатать люк и оставить ахейцев умирать медленной смертью. Или его стражники подожгут коня пылающими факелами, а горожане примутся танцевать и петь вокруг него под крики людей внутри.

У всех окружавших Неоптолема закаленных в боях воинов в головах роились схожие мысли. Они скулили, как дети, но Неоптолему страшно не было. Он найдет способ выбраться, если понадобится. Это будет частью приключения.

К Эпею вернулся голос после встряхивания Одиссеем, и он снова заплакал. Все шипели на него, чтобы заткнулся. Одиссей пихал его локтем под ребра, но Эпей уже разошелся так, что не слышал предостережений. Он раскачивался вперед-назад, обхватив колени и скуля, и бился спиной о Неоптолема.

– Не ной, – прошипел Неоптолем. Он зажал рукой Эпею рот, ухватил его за затылок и резко повернул. Ожидаемого хруста не последовало. Неоптолем вернул голову плотника в первоначальное положение, стиснул зубы и приготовился повторить попытку.

Эпей, опомнившись от шока, стал отбиваться и пронзительно заверещал. Он отодрал ото рта руку Неоптолема и бросился лицом вниз на колени Одиссея.

– Ради всех бессмертных богов! – пробурчал Одиссей, который никогда бы не позволил Неоптолему залезть в коня, если бы на этом не настояли ахейцы. Они утверждали, что сын обязательно должен был взять что-то из отцовских качеств. – Ты и правда ненормальный, малец.

Но уголок его губ приподнялся в улыбке. Когда начнется штурм Трои, Неоптолемову тягу к насилию будет сложно переоценить.

* * *

Елена поежилась на поднимающемся ветру. Она продолжала в одиночестве бродить по улицам Пергама. Многие троянцы оставались на улице, но мало кто из них бодрствовал. Они толпились в дверях в винном оцепенении. Любовники лежали, переплетясь телами, везде, где только удалось найти клочок травы. Елена подумала о том, сколько семени было засеяно в праздник Спасения Коня. Может, появится новое поколение и пополнит запас обмолоченного ахейцами зерна? Вероятно, очередной ребенок родится и от Париса.

Чуть ранее она заходила в свой дом, чтобы собрать кое-что для отъезда в Ахею. Постояла в дверях спальни Париса в ожидании, что муж ее заметит. Когда он оторвал лицо от похожих на подушки грудей своей последней любовницы, Елена сказала ему:

– Сегодня оставайся здесь, Парис. Я буду ночевать во дворце.

Он молча кивнул.

Все это было уже неважно: Парисова неверность, ее обособленность. Ахейцы восстановят ее на своем месте, увезут домой к Гермионе.

Однако на улицах было по-прежнему тихо. Последний раз, когда она видела Синона, тот перешучивался со стражниками у Дарданских врат и отпивал из их кувшина вино. Потом он растворился в ночи.

С разрастающимся ощущением поражения Елена вернулась во дворец. Опустилась на кровать и закрыла глаза, но они отказывались оставаться в таком состоянии. Бессмысленно пытаться уснуть. Елена уставилась в потолок и повторила про себя последний разговор с Синоном, вспоминая его напутствие.

Встала с постели и взяла со стола алабастр с белой краской для лица. Открыв дверь спальни, пальцем намалевала на ней грубый контур коня. Окинула взглядом свое творение. Кто заметит предательский знак первым – друг или враг? И в любом случае, кто из них кто? Она закрыла дверь и вернулась в кровать дожидаться.

* * *

Елена подскочила, поразившись тому, что так незаметно уснула. Сквозь сон она услышала какой-то звук. Что это было? Елена постаралась собраться с силами и сесть. Она ведь позволила векам опуститься всего на миг, только на миг…

Где-то в коридоре закричала женщина.

Елена резко выпрямилась. В коридоре поднялся гам: женский визг, мужские крики, топот ног, стук кулаками в двери. Елена подбежала к своей и с неистово бьющимся сердцем навалилась на нее спиной. Так ли здесь безопасно? Не лучше ли спрятаться? Куда? Или выйти к ахейцам, которые, несомненно, уже ворвались во дворец? Вдруг обычные воины ничего не знают о том, как она облегчила им вторжение? Пот катился по ее спине под облегающим жилетом. Что бы она ни решила, действовать нужно быстро.

Из прилегающей комнаты выбежала Амата с лампой в руке и сияющими глазами.

– Пора!

За дверью раздались пронзительные призывы Гекубы:

– Поднимайтесь, дочери! Быстрее! Враг здесь.

Невзирая на протесты Аматы, Елена приоткрыла дверь. Женщины с побелевшими лицами, некоторые с лампами в руках вереницей шли за Гекубой, и их тени дрожали на стенах, как привидения. Царица остановилась, подняла свой факел и оглядела женщин, как гусыня проверяет гусят.

Елена отступила назад, но ее успели заметить. Гекуба долго в нее всматривалась. Почти незаметно ее гордая, седовласая голова кивнула.

Глаза Елены защипало от слез. Не имея времени задумываться о последствиях, она выскользнула из комнаты и встала в конец очереди. Амата, сморщившись, последовала за ней.

– Куда она нас ведет? – спросила Елена у младшей дочери Гекубы, Поликсены, но та не ответила. Поликсена, похоже, ничего не соображала от страха и вообще ничего не чувствовала. Елена слегка тряхнула девочку за плечо. – Скажи, что происходит!

– Это все конь, – безучастно произнесла Поликсена. – В коне прятались люди.

Прятались в животе огромного идола.

– Я не позволю им причинить тебе вреда, обещаю, – шепнула ей Елена. – Не отходи от меня. Я смогу тебя защитить.

Поликсена отвернулась.

Гекуба повела своих подопечных в служебный проход, вниз по крутым ступеням. Женщины спустились и оказались в лабиринте затхлых узких туннелей, где свет исходил лишь от их ламп и факела Гекубы. Андромаха, сжимавшая руку капризничающего сына, поспешила к началу цепочки. Астианакт встревоженными глазами поглядел на свою бабушку.

Гекуба коснулась щеки внука.

– Будь храбр, маленький мужчина. Ты нужен своей маме как никогда.

Как и остальные, Елена понятия не имела, где они находятся; вскоре и вовсе перестала понимать, насколько далеко они зашли. Она знала, что под дворцом существуют такие проходы. Ими пользовались слуги, и они предназначались для того, чтобы стать убежищем для посвященных в случае вторжения. По слухам, по тайным коридорам можно было добраться до других частей цитадели. Неужели Гекуба вела своих подопечных на улицы, кишащие бесчинствующими ахейцами? Или увлекала их в самое чрево дворца? Елене представилась картина с застрявшими в этих проходах кричащими женщинами и лижущим стены туннелей пламенем.

Наконец пол пошел под уклон и привел к низкому дверному проему. Через него женщины, сгибаясь вдвое, выходили из-за громадной каменной статуи на слепящий свет факелов. Елениным глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть. Она поняла, что находится посреди широкого открытого пространства. Слышались крики и звон металла.

Елена увидела, куда Гекуба привела свой доверчивый выводок.

– Что за глупость? – вскричала она.

Дворцовый двор еще никогда не представлялся менее привлекательным, хотя каждую появляющуюся из-за статуи царя Лаомедонта женщину приветствовали восторженные возгласы. Захватчики были везде и сильно превосходили числом защитников, хотя дворцовым стражам помогали слуги, вооруженные ножами, палками и каменными сосудами.

При появлении царицы и ее дочерей защитники застыли в ужасе. Глаза ахейцев уже кровожадно сверкали, пожирая тела наспех одетых женщин и выбирая трофеи. Несколько человек уставилось на Елену. В выражении их лиц не было ничего утешительного.

Поднялся рев:

– Это Елена! Елена!!!

Гекуба подталкивала охваченных ужасом царевен, словно бессловесные жертвы, к расположенному рядом алтарю Тархунта.

– Падайте перед алтарем, дочери! Плачьтесь богу жалобными голосами! Даже ахейцы не причинят вреда молящимся.

Женщины обрадовались этому проблеску надежды, бросились к большому алтарю, спотыкаясь о ведущие к нему широкие ступени, и тонко заголосили, бормоча молитвы. Ахейцы заухмылялись. Никто не ожидал, что женщины царской крови сами бросятся к ним на колени.

Грозившая жене и дочерям Приама опасность привела потрясенных дворцовых стражников в чувство, и они принялись драться с удвоенной силой, хотя не спали, были неуклюжи и медлительны из-за выпитого во время празднования. Вокруг двор уже устилали их мертвые и умирающие товарищи.

Елена стояла возле статуи Лаомедонта, застыв в нерешительности. Что лучше: бежать к алтарю или назад в темные проходы? Рискнуть сдаться ахейцам? Амата преклонила колени на ступенях алтаря и теперь подавала ей знаки с таким же перепуганным, как у остальных женщин, лицом.

Совсем рядом какой-то мальчишка полоснул по безбородой щеке другого такого же мальчишку. Раненый, дворцовый слуга, выронил свою дубинку и приложил к разрезанной щеке руку. Вытянул пальцы и уставился на стекающую по ним яркую кровь.

Захватчик занес меч для следующего удара.

– Посмотри на меня, троянец! Сейчас я тебя прикончу. Тебя собирается убить Неоптолем, сын Ахиллеса. – Парень улыбнулся. – А потом я умерщвлю суку Елену.

Он перерезал мальчишке горло.

Возможно, возмутившись самонадеянностью юноши, двое ахейцев подбежали к Елене. Ноги почти отказывались ее держать.

– Вы не можете меня тронуть! Я жена Менелая! – закричала она.

– Ты шлюха Париса, – высмеял ее один из нападавших.

Что бы они ни собирались сделать, их внимание отвлекла новая партия защитников, выбежавших на крики во дворе. Прибывшие – оставшиеся сыновья Приама и горстка слуг – успели наведаться в дворцовую оружейную. Их предводитель, Деифоб, зарубил троих захватчиков. Он остановился посмотреть в глаза матери. И в эти несколько мгновений ахеец, чье лицо было скрыто под шлемом, вспорол ему живот.

С необъяснимой внезапной болью в сердце Елена смотрела, как гордый, сердитый Деифоб зажимает руками выпадающие внутренности. Она была не в силах отвернуться, как в тот раз, когда он заставлял ее смотреть со стен Пергама на изуродованное тело Гектора. Остолбенев, Деифоб рухнул на каменный пол двора. Геройская смерть для брата, уж очень боявшегося сражаться рядом с Гектором.

Неоптолем приблизился к корчащемуся Деифобу и полоснул его по носу и щекам. Поставил ногу на шею умирающего и сломал ее.

Полит, один из младших сыновей Гекубы, с криками бросился к умирающему брату. Неоптолем терпеливо ждал, пока юноша, уклоняясь и подныривая, проберется через гущу рукопашной.

Приам ковылял, обходя по краю место боя и направляясь к алтарю Тархунта. Он резко остановился и вытянул руки к Политу.

– Иди ко мне, дитя! Ах, боги, оставьте мне одного сына! – престарелый царь поскользнулся на луже крови и упал на четвереньки.

Елена не дыша смотрела, как он мучительно медленно ползет среди леса ног и в его древнюю плоть грозит вонзиться копье или меч.

Каким-то чудом Приаму удалось добраться до ступеней алтаря. Он положил на них руки и с трудом поднялся. Женщины расступились, и царь, шатаясь, пошел к алтарю. На полпути он обернулся и снова протянул руки к Политу, словно лаская рассыпающиеся пряди волос юноши.

– Осторожнее, сынок! Ты еще не воин, – молил старик, хотя Полит не мог его слышать среди шума.

Ослепленный горем юноша яростно ринулся на Неоптолема. Его противник уходил от атак, легко пританцовывал из стороны в сторону и потихоньку вел Полита к алтарю. Полит дважды оборачивался, бросая взгляд на труп Деифоба, который топтали сражающиеся. Неоптолем мог бы ударить в эти моменты, но он этого не делал.

– Я поступлю с отцом Гектора так же, как мой отец поступил с Гектором, – сказал он Политу, когда они оказались уже почти у алтаря. – Привяжу Приама к своей колеснице и протащу его труп вокруг стен вашего пылающего города.

Взбешенный Полит бросился на своего мучителя, а тот отошел в сторону. Неоптолем взмахнул мечом по дуге и взрезал парнишку от лобка до груди.

Приам с Гекубой издали жуткий вопль. Они оба согнулись, схватившись за собственные животы, будто рану нанесли им.

Неоптолем изучал их с выражением детского любопытства. Он вытянул ногу и столкнул Полита со ступеней.

Несчастный, которого быстро покидали жизненные силы, смог на локтях вползти на первые несколько ступеней. Гекуба подбежала к своему ребенку и обхватила его голову руками. Мимо ее уха пролетело копье, а она гладила мокрые кудри Полита. Приам подобрал копье и неуклюже бросил в Неоптолема.

– Ты уж либо молись, либо воюй, старик. Нельзя делать все сразу, – ядовито усмехнулся Неоптолем. – Похоже, ты определился.

Он поднялся по ступеням алтаря. Под вопли женщин он схватил Приама за редкие растрепанные волосы и потащил по ступеням вниз. Волосы обрывались. Старик упал на колени в лужу крови своего сына. Он царапал ногтями ноги Неоптолема. Пытался обхватить его икры и рвануть.

Неоптолем позволил Приаму измотать себя до предела, а затем поднял ногу и поставил ее царю на шею, распластав его ничком на полу. Потом ухватил старика за щиколотку и поволок к входу. Приам оставлял за собой малиновый след Политовой крови.

У двери Неоптолем поднял Приама и поставил его на колени. Даже при всей его свирепости ему понадобилось несколько ударов мечом, чтобы голова царя Трои покатилась по полу. Неоптолем убрал меч за пояс. Подобрал голову и, держа ее обеими руками, зашагал через весь двор обратно, и в тот момент бой прекратился. Потрясенное лицо каждого было повернуто в его сторону.

Мальчишка поднял свою жуткую добычу выше. Дрожащим голосом он провозгласил:

– Я Неоптолем, сын и достойный наследник Ахиллеса!