Так я пал. Я – победитель Гектора. Я, сокрушивший бесчисленное количество блестящих героев. Меня, так долго избегавшего смерти, погубил самый презренный трус во всей Трое.

Трижды я налетал на Париса в безумной и тщетной попытке. Трижды я пытался сбить шлем с его головы и схватить за горло. Мои руки проходили сквозь него. Я мог только в ярости смотреть, как он волочит мое тело к своей колеснице, но защитить собственное достоинство после смерти я был, как и Гектор, бессилен.

Обливаясь потом от непривычного напряжения, Парис запихнул меня в колесницу, уложив в позу эмбриона, а рядом пристроился сам. Ехал он осторожно, чтобы мои руки и ноги не свешивались: ему не хотелось попортить свой трофей до приезда в Трою. Он то и дело перекладывал поводья в левую руку, чтобы поправить свои военные браслеты или позаимствованный шлем. Парис сиял улыбкой, представляя себе, какое впечатление произведет на свой народ тем, что устроил для него самое желанное зрелище из всех, что видели опухшие от слез глаза людей с самого начала этой войны.

В бессилии и отвращении я парил впереди собственного трупа, ища способ не дать Парису въехать в цитадель. Я столкнулся лицом к лицу с Еленой. Она смотрела вниз с Дарданской башни на возведенную в честь Гектора колонну. В руке она сжимала обещанное подношение – жеребца из слоновой кости, которого намеревалась положить перед колонной после того, как замешкавшиеся горожане закончат плакать и молиться, а затем уйдут. Часовые на стенах по обе стороны от башни буравили ее убийственными взглядами. Завтра, когда возобновятся бои, женщины и старики снова придут на стены и будут смотреть на смертельные схватки на равнине с участием своих мужчин. Но сегодня большинство из них разошлись по домам, чтобы побыть с мужьями, отцами, сыновьями и братьями, которых они могли больше никогда не увидеть.

Я полетел обратно в нижний город. Ближайшие к южным воротам часовые приставили к глазам ладони, защищаясь от солнца, и указывали на колесницу вдалеке. Колесница, та самая, что ранее покинула город под крики и насмешки людей, подъезжала все ближе.

– Устал, наверное, кататься по пустому полю боя в настоящей боевой колеснице, – съязвил один из стражников.

– Надо бы помочь мальчику вылезти, – поддержал другой.

– Самое время, – рыкнул третий.

А четвертый взревел:

– Давно пора! Пусть заплатит за Гектора!

Стражники орали, чтобы народ выходил из домов. Люди послушно вывалили на улицы. Некоторые в ужасе визжали, думая, что на них внезапно напали нарушившие перемирие ахейцы; другие вооружались камнями, глиняной посудой и всем, что попалось под руку и могло послужить метательным снарядом, и лезли на городские стены.

Их крики долетели до Дарданской башни, с которой колесницу разглядывала Елена.

– Стойте! – закричала она. – Не трогайте его! Приам этого не хочет! – Никто ее не услышал, что, ради ее собственной безопасности, было даже к лучшему.

Часовые открывали городские ворота, выпуская вооруженных горожан встречать Париса. В напряжении, с дрожащими от предвкушения лицами они наблюдали, как кровожадная толпа хлынула на равнину. К их изумлению, Парис не бросил в ужасе поводья и не спрыгнул с колесницы, превратившись в цель преследования для нападающих. Народ толпился вокруг него и ревел, как им показалось, от ликования. Парис исчез в колышущейся человеческой массе. Они не сомневались, что в следующий раз, когда его холеная голова появится над поверхностью, она будет отделена от тела.

– Что они делают? – спросил один из стражников.

Второй ответил:

– Они… танцуют.

Толпа отхлынула от колесницы. Парис спокойно правил своими лошадьми, преследуемый визжащими и скачущими детьми. Женщины посылали ему поцелуи. Пожилые ждали, пока его колесница подкатит ближе, и бросали перед ней цветки первых попавшихся сорняков. Когда колесница подъехала к воротам, часовые увидели в кузове скрюченный труп.

Парис просиял своей самой обаятельной улыбкой, обращенной к кучке мужчин, щипавших его трофей.

– Добрые люди, дайте мне довезти его невредимым до ваших царя и царицы. Я знаю, что многие из вас потеряли сыновей из-за Ахиллеса, но никто не лишился стольких, как Приам и Гекуба.

Троянцы откликнулись одобрительными возгласами, чего не делали в отношении Париса с того дня, как он вернулся в Трою с невестой. У ворот Пергама его поприветствовали часовые. Один плакал от радости. Парис вылез из колесницы и встал перед шестой колонной. Он опустил голову в безмолвном разговоре с братом.

Когда он повернулся к толпе, на его глазах блестели слезы.

– Я должен оставить вас, друзья мои. Но не бойтесь: вы сполна напьетесь поверженным Ахиллесом.

Всеобщий вздох пролетел по толпе горожан, смотревшей, как их царевич заезжает в Пергам и ворота закрываются за его спиной. Наблюдала за ним с Дарданской башни и Елена. Она похолодела.

* * *

У каждого имелось свое представление о том, как поступить с моим трупом. Подвесить на стенах, чтобы мучить ахейцев его разложением. Разрубить на куски и развесить вдоль всей длины стен, чтобы заставить убийцу столь многих троянских сынов, мужей и братьев так же описать круг вдоль стен после смерти, как он заставил описать самого достойного из сынов Трои.

Гекуба, пришедшая в большое возбуждение оттого, что ее смелый мальчик Парис наконец публично оправдал ее родовые муки, попросила Приама разрешить ей проехаться вокруг стен Трои бок о бок с Андромахой, волоча мои останки за колесницей. Она побуждала Приама вспомнить, как я измывался над телом Гектора, будто царь был в силах такое забыть, и подумать о многих троянцах и союзниках, которых я поубивал в битвах.

Решение Приама поразило всех.

В присутствии своего пожилого гонца Идея, советника Антенора и нескольких скромных рабов он ночью кремировал мое тело. Кроме этих людей, ни один троянец не знал, что случилось с моими костями потом. Я, конечно же, наблюдал за всем этим – щедрость Приама оказалась столь велика, что заставила заплакать умершего.

Гекуба отругала его, а потом удалилась в бывшие покои Гектора нянчиться с Андромахой. Встревоженные братья и сестры Оплота Трои шушукались между собой, но пенять отцу не осмеливались. Советники Приама единогласно заявили, что была упущена уникальная возможность сокрушить боевой дух ахейцев. А народ тем временем продолжал надеяться, что их царь придумал разные способы опозорить мои кости: сделал из моего черепа чашу, повесил мою тазовую кость на стене в тронном зале, сделал из костяшек пальцев игральные фишки для сына Гектора Астианакта.

Лишь один человек воспринял снисходительность Приама с облегчением – Парис. Он выполнил задуманное и не имел желания продолжать дальнейшие надругательства. Угрюмость отца, с которой тот встретил преподнесенный труп, сбила Париса с толку, как и реакция Елены. При виде моих останков, которые царь велел положить на носилки в тронном зале, она побледнела. А потом закрылась в спальне. Даже благодарность горожан постепенно уменьшалась. Сначала они приветствовали вышедшего к ним Париса как нового Гектора и осыпали его лестью, но вскоре начали шептаться о том, что он разгневал богов, нарушив перемирие и убив безоружного человека. Настроения на улицах были мрачные, а потом случилось кое-что неожиданное.

Выпученные от удивления глаза Приама разглядывали лица воинов, принесших ему это известие.

– Как же так?

Несколько воинов беспомощно обменялись взглядами. Самый старший из них сказал:

– Это все, что нам известно, ваше величество. Равнина пуста. Мы предположили, что ахейцы сложили оружие из-за траура по Ахиллесу, и подошли к их лагерю, чтобы воспользоваться преимуществом. Мы ожидали услышать плач, но не услышали и не увидели ничего: ни укрытий, ни людей, ни кораблей. Мы решили, что боги над нами шутят.

Приам затряс головой:

– В лагере что, никого нет?

– Его сровняли с землей, крепостной вал разрушен, ров закопан, будто ахейцы никогда и не приходили в Трою. Все, что осталось, это остатки нескольких тлеющих укрытий.

Своей новостью воины, наверное, хотели заработать мгновенное продвижение по службе или хотя бы ценные награды. Но Приам только, нахмурившись, посмотрел на Антенора.

– А если это ловушка? Пошлите за Энеем. Ему понадобится новая лодка. Он должен обогнуть Тенедос: ахейцы могли спрятаться в одной из его бухт.

Советник поднял одну бровь.

– Флот такого размера? Определенно, невозможно. Ахейцы, вероятно, отплыли, пока мы решали, как поступить с Ахиллесом. Его смерть, наверное, их сломила. А если не так, то на материке есть укромные места получше. Нужно послать разведчиков на юг.

Разгорелась полемика, в результате которой все советники согласились, что возле Тенедоса нет бухты, способной вместить весь ахейский флот. Приам решил снарядить разведчиков вдоль побережья и еще один отряд отправить на гору Ида, чтобы они изучили горизонт.

Взмахом пальцев Приам разрешил принесшим новость воинам уйти. Они нерешительно замялись, и Приам раздраженно спросил:

– Что еще?

Старший облизнул губы.

– Тут еще такое дело, ваше величество. Думается, вам лучше увидеть своими глазами.

* * *

Толпа, стоявшая на прогретом солнцем берегу, хранила молчание. Каждая голова была запрокинута назад в созерцании оставленной на песке скульптуры: гигантского деревянного коня.

Конь поднимался в высоту на три добрых человеческих роста и обладал широким туловищем на длинных, крепких ногах, закрепленных на платформе с колесами. По словам Лаокоона, верховного жреца Апалиунаса, изготовлен он был из кизилового дерева, кощунственно вырубленного в священной роще бога, расположенной на нижних склонах Иды. Стоявший в тени огромного животного жрец указал на его заднюю ногу.

Елена уставилась на вырезанные там странные символы. Несмотря на полуденный зной, ее пробрал озноб. Она пожалела, что вышла из своей спальни и, почувствовав изменение настроения во дворце, присоединилась к царской свите. Вырезанные символы напоминали пучки стрел с перевернутыми наконечниками.

– Это общий язык, аккадский, – сказал Лаокоон. – Тут написано: «За свое благополучное возвращение домой ахейцы посвящают это благодарственное подношение Афине».

Два маленьких сына жреца пришли с ним вместе, чтобы посмотреть на коня. Воспользовавшись тем, что отец отвлекся, они украдкой глянули на родителя и незаметно улизнули. Наконец-то дети Трои могли играть на великолепном пляже, о котором они мечтали на протяжении бесконечной оккупации ахейцами.

Стоявшая рядом с Еленой царевна Кассандра тихо произнесла:

– Мне это не нравится. Похоже, это ловушка.

Ловушка и есть, подумала Елена. Великий Обман.

– Несомненно, – поддержал советник Антенор. – Они сделали коня таким огромным, потому что надеются, что мы не затащим его в ворота.

– Тогда для чего они сделали колеса? – спросила Елена.

Антенор поднял брови, будто ответ очевиден:

– Конечно, для собственного удобства. Они наверняка сделали его на равнине, а потом прикатили сюда.

– Почему в форме коня? – не унималась Елена.

– Опять же, это очевидно. Конь – это сухопутный корабль. Ахейцы хотят благополучно добраться до дома, поэтому сделали для своей богини коня. Они рассматривают смерть Ахиллеса правильно: она стала божьим наказанием за похищение Девичьего камня. Эта лошадь – возмещение. Она сделана для того, чтобы умилостивить богиню и обеспечить им ее поддержку во время путешествия. Но они соорудили ее такой большой, сочтя, что это вынудит нас оставить ее на берегу. И за это ярость богини перейдет с них на нас.

По лицам многих собравшихся Елена видела, что Кассандра не единственная, кто сомневается в таком объяснении. Троянцам следовало бы ликовать из-за ухода ахейцев. Плясать, петь и бросаться друг другу на шею. Но все произошло слишком уж внезапно, и это было странно.

– Полно, полно, Кассандра, – сказал Приам. – Наступил день, которого мы все так ждали. День, за который проливало кровь так много людей. Давай не будем его портить. – Он повернулся лицом к толпе: – Добрые люди, похоже, наши враги вместе со своим героем лишились и мужества. Некоторые из вас опасались, что боги разгневаются за то, что Парис нарушил перемирие, но на самом деле они направляли стрелу моего сына. Ахиллес сам был нарушителем. Он не отдавал Повелительнице Черной Земли ее мертвого. Поэтому и не мог рассчитывать на покровительство. Через Париса боги выдворили строптивых ахейцев с нашей земли.

Лица собравшихся повернулись к Антенору. Этот советник считался в Трое мудрейшим человеком и к тому же знатоком ахейцев. Каждый помнил его дипломатические соображения по поводу ахейской делегации перед началом войны, когда он попытался предотвратить беду, посоветовав вернуть Елену.

– Все верно, – согласился Антенор.

Приам жестом указал на Елену.

– А ты, моя дорогая, что думаешь ты, зная ахейцев, как никто другой?

По отеческой улыбке Приама Елена поняла, что для него не столько важно ее мнение, сколько та радость, что он рассчитывал увидеть на ее лице. С колотящимся сердцем Елена сложила руки на животе. Синон и Одиссей должны были подготовить ее к чему бы то ни было. После всего, что она для них сделала, они по-прежнему ей не доверяли. Но с чего бы им доверять? Она и сама себе не доверяла.

– Я… я просто не знаю, что…

– У меня есть предложение, ваше величество, – перебил ее Антенор. – Я за то, чтобы найти способ закатить священного коня в цитадель и установить перед храмом Девы.

В ожидании ответа Приама у Елены от страха перехватило дыхание. За время войны отношения между царем и Антенором охладели, но Приам продолжал полагаться на честность своего самого давнего советника. Антенор всегда искренне высказывал свое мнение, невзирая на последствия для себя. Он был благородным человеком.

– Никогда не доверяйте ахейцам и не принимайте их даров, – вставил Лаокоон. Он хлопнул в ладоши, подзывая сыновей, выпрыгивавших друг на друга из-за ног коня. Жрец прижал мальчиков к себе с обеих сторон, как птица, накрывающая крыльями птенцов.

– Ты разве не видишь? Это дар, и ахейцы не хотят, чтобы он достался нам! – Антенор терял свое хваленое терпение. – Мы что, должны поступить так, как надеется враг: бросить священного коня на берегу? Сжечь на месте? Разобрать на дрова? Может, лучше почитать этот священный предмет, как мы почитали Девичий камень?

– Везите священную лошадь в храм! – завопила какая-то горожанка.

– Сохраните благосклонность богини! – поддержала ее другая.

– Любые другие действия навлекут на наши головы ее гнев, – подхватил другой советник. – Все знают, что, если богиня покинет наши стены, Троя падет. Так вот, это хорошая замена Девичьему камню.

Один за одним большинство старейшин высказались в его поддержку.

– В храме уже стоит новая статуя Девы, – запротестовала Кассандра. – Оставьте коня здесь.

– Троянцы, что с вами? – вопрошая, поднял голос Антенор, когда часть толпы одобрительно загудела в поддержку предложения Кассандры. Его аккуратная маленькая голова раздраженно дернулась. – Вы хотите, чтобы богиня от нас отвернулась? Вы больше доверяете опасениям легковозбудимой девочки, чем мнению доверенных советников царя?

Приам обнял узенькие плечи дочери и зло посмотрел на Антенора. Но прежде, чем он успел осадить прямолинейного советника, толпа зароптала и расступилась.

К царю приближались двое стражников. Они волочили, держа под руки, окровавленного, бессильно обмякшего человека. Что-то в этом несчастном показалось Елене знакомым, несмотря на его грязный и обезображенный вид. Стражники поприветствовали царя.

– Ахеец? – спросил Приам.

– Да, ваше величество, – ответил один из стражников. – Мы нашли его на пляже связанным и без сознания. Эй, ты, встань прямо перед царем!

– Имя? – обратился Приам к пленнику.

Лицо мужчины так опухло, что глаза под фиолетовыми веками превратились в щелочки. Он уставился на ноги Приама и тяжко вздохнул.

– Благородный царь… сжальтесь. Я ваш проситель.

– Твое имя, – повторил Приам.

Пленник открыл рот, обнаружив отколотые и отсутствующие зубы. Его затуманенный взгляд упал на Елену. Она ахнула, узнав этого человека, и только потом опомнилась, а пленник протянул к ней руку и хрипло всхлипнул.

– Госпожа! Милая, добрая госпожа! Хвала богам! Если я сейчас умру, то умру счастливым, потому что снова увидел ваше лицо.

Приам вопросительно поднял одну бровь, глядя на Елену. А она не знала, что и сказать.

– Я знаю, что выгляжу не лучшим образом, – продолжил пленник, Синон, шепелявя из-за поломанных зубов, – но вы ведь не могли забыть своего верного Дардана. Дардана, бросившего вызов узурпатору Менелаю, захватившему трон вашего отца. Дардана, который хотел убить Менелая за насилие над вами. Вот чем был ваш союз – насилием. – Он с отвращением плюнул. Кровавая слюна потекла по его подбородку.

Елена кивнула, с ужасом осознавая, что Приам изучает ее взглядом.

– Ах… Дардан.

– Ваше замужество разбило сердца ваших родителей и убило моих царя и царицу, – продолжил Синон. – Если бы только Менелаю хватило смелости принять мой вызов на поединок, всего этого можно было бы избежать. Но вместо этого Агамемнон выдворил меня из родной Лаконии.

– Это правда? – спросил Приам. – Тогда как так вышло, что ты сражался за них на моей родной земле?

Пленник, казалось, не заметил резкости царского тона. Глаза его глядели из-под распухших лиловых век в никогда не существовавшее прошлое.

– Господин, я годами скитался по всей Ахее, зарабатывая на хлеб батрачеством. В конечном счете я нанялся к Нестору из Пилоса и стал прославленным и незаменимым воином у этого великого человека. Царь Нестор был мне как отец, и когда им с Агамемноном понадобилось, чтобы я принял участие в походе на Трою, Агамемнон пришел ко мне пресмыкаясь. Мой враг предложил мне такое богатство, что – уж простите меня, царица Елена, – будучи безземельным, я не смог отказаться. Но не думайте, что я позабыл об их с Менелаем преступлениях. Я рассудил, что рано или поздно у меня появится шанс.

Приам поднял руку, чтобы Синон замолчал.

– Скажи, Елена, действительно ли этот Дардан тот, за кого себя выдает? Каким-то образом за все эти годы до меня не дошло никаких сведений о его блестящей репутации.

Елена вглядывалась в опухшее лицо пленника, стараясь догадаться, что за хитрость он задумал. Она откашлялась. Великий Обман начался.

Она коснулась скрытой под лохмотьями груди Синона.

– Милый Дардан, ты был мне именно таким добрым другом, как рассказываешь. Подумать только, я едва узнала тебя – столько синяков. – Она гневно глянула на стражников. – Изверги, что вы с ним сделали? Дардан, мне так стыдно.

Стражники заявили, что не виноваты, и чуть отпустили руки Синона. Пленник опустился коленями на песок. Елена присела рядом с ним.

– Подойдите ближе, госпожа, – прошептал Синон достаточно громко, чтобы те, кто стоял рядом, расслышали. – Шпионы могут подслушивать. Мне так страшно. Ахейцы идут за мной.

– Нет, их нет, – ответила Елена.

Синон откинулся назад, на пятки.

– Не может быть. Они собираются, я знаю, но погода им не благоволит. Им нужно, чтобы боги послали попутный ветер. А чтобы это случилось… – он схватил Еленину руку и прижал к своей окровавленной щеке, – госпожа, они собираются принести меня в жертву.

Елена издала негромкий смешок, не вполне понимая, к чему он клонит.

– Дардан, человеческие жертвоприношения не совершают даже ахейцы.

– Совершают! Они сделали это в Авлисе с той бедной девочкой, Ифигенией. Агамемнон принес ее в жертву, собственную дочь… Ох, простите меня! Она ведь была вашей племянницей… Он принес ее в жертву, чтобы боги даровали им правильный ветер для отплытия.

Это заявление поразило Елену. Окружавшие ее троянцы дружно осудили сыновей Атрея. На миг Елена забыла о том, что Синон прирожденный лжец, как и Одиссей.

– Вы ведь не знали, – бормотал он. – Но послушайте, они сделают то же самое со мной. Про девочку я узнал только сейчас. Я проходил мимо жилища Агамемнона и услышал, как они с Одиссеем обсуждали ее убийство. Я был так поражен, что не стал и задумываться. Распахнул дверь и заявил им, что пошлю весть Клитемнестре. Я все-таки присягнул на верность вашим родителям, а это распространяется и на их дочерей. В общем, с тем же успехом я мог бы сразу прыгнуть в собственный погребальный костер. Они связали меня, заткнули рот и заперли в клетке в укрытии Агамемнона.

Елена покачала головой. Неужели это правда? Дочь Клитемнестры, малышка Ифигения умерла за ветер? Умерла ради того, чтобы ахейцы смогли увезти ее беглую тетку из постели Париса? Елена закрыла лицо руками.

Приам движением глаз показал на раны Синона.

– Выходит, это Агамемнон с Одиссеем сотворили с тобой такое?

Пленник вытянул руки, стараясь обнять ноги царя в мольбе. Тычок древком копья в висок опрокинул его.

– Владыка, владыка, я вас умоляю! Не отправляйте меня к ним! – Синон пал ниц и заерзал на животе, уткнувшись лицом в песок. – Они обойдутся со мной еще хуже, гораздо хуже этого. – Он поднял голову, и на его распухшем лбу появилась маленькая черточка. – Но царица Елена говорит, что ахейцев нет. Может ли быть такое?

– Тебе виднее, – ответил Приам.

– Я ничего не знаю, ваше величество. Кроме того, что они решили, что смерть Ахиллеса стала для них посланием богов: ахейское дело проиграно. Их последней надеждой было пожертвовать меня. Не только ради правильного ветра, чтобы пересечь море во второй раз, но и ради моего молчания насчет первого раза. Никто не узнает о преступлении Агамемнона и Одиссея. Если боги, а также вы позволите мне снова встретиться со своими врагами, я отомщу за себя и за Ифигению.

Жрец Лаокоон хмыкнул.

– Однако же сейчас ветер благоприятный, и ахейцы тебя не убили.

– Не убили. И если я проживу достаточно долго, чтобы вернуться домой, я принесу жертву, как полагается, каждому из богов за то, что сохранили мне жизнь.

Юные сыновья Лаокоона забыли о своем расстройстве из-за прерванной игры. Более бойкий из них спросил у пленника, вытаращив глазенки:

– Ты же был в клетке. Как ты выбрался?

Синон просиял своей беззубой улыбкой.

– Разумный вопрос, молодой человек. Плохой царь, Агамемнон, созвал собрание, чтобы объявить ахейцам об окончании войны. Представь себе, каково мне было сидеть в клетке, зная, что собирается сделать со мной Агамемнон, и услышать, как снаружи армия разразилась радостными воплями. Пока все это происходило, в шатер вошли два подручных Агамемнона. Я решил, что мое время пришло. Думал, они убьют меня по-тихому, как Ифигению. Они вытащили меня из клетки, и один прижал к полу, а второй осыпал ударами. Избиение продолжалось долго, пока я не перестал чувствовать. Я потерял сознание. Когда очнулся, то обнаружил, что лежу на пляже, а надо мной стоят эти двое троянских стражников.

Приам медленно кивнул, а потом с уверенностью произнес:

– Что произошло, совершенно очевидно. Ветры изменили направление, и злодеяние в виде второй человеческой жертвы совершать не потребовалось. Но Агамемнон с Одиссеем не могли позволить тебе вернуться в Ахею с тем, что тебе известно. Они приказали тебя забить. Думали, что ты умрешь от ран без помощи или тебя обнаружат и добьют троянцы.

– Вы все прекрасно понимаете.

– Дардан, я помогу тебе, – объявил Приам. – Ты побудешь у меня во дворце, пока не поправишься. А потом корабль отвезет тебя в Ахею. У тебя будут в распоряжении люди, чтобы ты смог отомстить за себя своим врагам и моим.

На сей раз стражники позволили Синону коснуться царя. Он схватил руки Приама и поднес их к своим опухшим, разбитым губам.

– Великодушный царь, у меня не найдется слов, чтобы описать вашу доброту.

Приам содрогнулся и высвободился.

– Тогда скажи мне еще вот что. Что тебе известно об этом? – Он жестом показал на деревянную лошадь, чья черная тень уже подбиралась к ним.

– Ах, конь! Сделан плотником Эпеем. Заслуга Одиссея. Это уловка.

У Елены перехватило дыхание. Синон сознавался в обмане?

– Произошло следующее, – продолжил он. – Похищение вашего Девичьего камня было умышленно подстроено Одиссеем, чтобы осквернить байтил и не дать его вернуть. Он знал, что Дева – Афина, как называем ее мы, – будет в ярости и потребует возмещения. Что ж, так и случилось. Она явилась к Эпею во сне и сообщила, что позволит ахейцам благополучно вернуться домой, только если они построят ей коня: сухопутный корабль, символ Трои. Но она не сказала, какого размера он должен быть и где должен стоять.

– Поэтому они сделали его огромным, – заключил Антенор.

– Именно. Богиня показала Эпею две Трои. Одну, где вы отвергаете защиту святыни, Афина ведет ахейцев обратно в Трою, каждый троянец убит, каждая женщина порабощена, а цитадель сровнена с землей. Во втором видении был показан царь Парис, объединивший всю западную Азию и подчинивший нашего бывшего союзника, Великого Царя Хатти. Парис обращает свой карающий взор за Эгейское море, подчиняет все до единого ахейские царства и объединяет их под своим началом. Он сидит на троне в золотых Микенах и пьет вино из чаши, изготовленной из черепа Агамемнона.

Синон умолк, почувствовав недоверие публики. Елена испугалась, не зашел ли врун слишком далеко.

– Поразительно, – добавил он, – но это то, что Эпею позволила увидеть Дева.

– Мой Парис, – пробормотал Приам. В немом изумлении он взирал на гигантского коня. Постепенно придя в себя, царь произнес: – Дардан, я задержал тебя разговорами чересчур надолго. Тебе нужна мягкая постель и лечение. Ты можешь встать? Стража, донесите моего гостя до колесницы.

Синон позволил, чтобы его приподняли и помогли залезть в колесницу. Он слабо сжал поручень и проверил, насколько хорошо его держат ноги. Приам взял поводья, соблаговолив стать колесничим раненого.

– Антенор, – сказал Приам, – велите каменщикам разобрать перемычку на Илийских вратах и часть стены настолько, насколько будет необходимо. Завезите коня в Пергам во что бы то ни стало.

Советник важно поклонился.

Елена смотрела, как Приам удаляется вместе с ахейским засланцем, и старалась не обращать внимания на бормотание Кассандры, которая стояла в тени коня, конвульсивно содрогаясь.