Хотя он ушел раньше меня, я не вижу его тени здесь, под землей. Вокруг меня проплывают бесчисленные призраки других людей, погибших в Трое; их так много, что всех имен не упомнить. Они почти не узнают своих товарищей, с которыми когда-то были неразлучны, или родителей и детей, по которым тосковали. Даже Гектор меня не узнал. Но как только через почву просачивается либация, тени сбиваются в кучу и подставляют свои бесформенные рты, ловя капли, присаживаются на корточки, чтобы полакать из лужиц. Их разум проясняется, память возвращается. Одни приходят в ярость из-за своей смерти или кручинятся из-за несправедливости, с которой столкнулись при жизни. Другие напрягаются изо всех сил, чтобы услышать словечко сверху, узнать новости о супругах, детях и друзьях. А некоторые испытывают счастье, недолго.

Но Патрокл никогда не подходит, чтобы попить меда или крови. Я боюсь, что он от меня прячется. Даже те, кто при жизни обладал добрым характером, могут после смерти стать неприветливыми, такова уж суровая действительность нашего существования. Может, его оскорбили мои подношения на похоронах? Может, они были недостаточны или, наоборот, чрезмерны? Хотелось ли ему коней серых в яблоках, а не черных? Двух других собак? Но здесь, внизу, нам не нужны ни лошади, ни собаки.

Другое объяснение, которое пугает меня больше всего, это то, что он заблудился по пути к чреву Матери. Если это так, то ему не обрести покоя.

* * *

Тень Гектора тоже была неспокойна в те дни и ночи, когда бродила по лагерю мирмидонян. На ночь я убирал его труп в отдельное сооружение, поскольку запах смущал Брисеиду и Ифис. Каждое утро, с первыми лучами я выволакивал его наружу, привязывал к колеснице и трижды протаскивал вокруг могильного кургана Патрокла, который однажды станет и моим.

Ахейский информатор, подкупленный Приамом, сообщал семье Гектора о судьбе трупа:

– После третьего круга Ахиллес отвязывает Гектора и оставляет его лежать в пыли лицом вниз. А потом… – Информатор осекся и с беспокойством глянул на Приама, который сидел, закрыв лицо руками.

– Продолжай, – промямлил Приам. – Ни о чем не умалчивай.

– Тело Гектора лежит на земле без присмотра, пока рабыня Ифис не наберется мужества подойти к нему с кем-нибудь из мирмидонян. Мирмидонянин заносит Гектора обратно в домик, где женщина омывает его тело. Мирмидоняне боятся, что боги разгневаются, если это святотатство продолжится, но предать Гектора огню не решаются. Они скорее навлекут на себя гнев богов, чем ярость Ахиллеса.

Приам поднял слабую руку. Советник Антенор поднялся и провел информатора в кладовую, чтобы отдать ему заработанное. Царь крепко зажмурился, словно отгораживаясь от этой картины изуродованного трупа сына. Но разразился громким плачем. Гордость и стыд стали роскошью, которая осталась у Приама в прошлом.

Елена опустила взгляд. Сегодня семья ее мужа собралась вместе во дворе дворца, чтобы оплакать Гектора. Братья и сестры Париса со своими супругами большую часть дня изо всех сил старались ничего не говорить и не двигаться, боясь Приамовых взрывов ярости и причитаний. Елена с Кассандрой сидели на скамье отдельно от остальных. Елена размышляла над возможными вариантами для себя. Это они с Парисом навлекли на Трою несчастье, и никакой возможности искупить вину у нее нет. Возможно, она сделает всем одолжение, если поможет ахейцам с их заговором и закончит войну раньше, то есть примет участие в Великом Обмане Синона.

Стоявший в одиночестве в углу двора Парис нерешительно приблизился к Приаму и обнял вздрагивающие плечи старика. Приам оттолкнул его со всей, что была, силой своих трясущихся рук.

– Как ты смеешь касаться меня? Я тебя проклинаю! Лучше бы ты вовсе не родился.

– Отец…

– Ты худший из моих сыновей. Ты принес смерть лучшему. Надо было утопить тебя сразу после рождения.

Братья и сестры Париса сделали вид, что не заметили отцовских оскорблений и страданий брата. Гекуба тоже не взглянула на Париса, хотя на ее впалой щеке дергался нерв. Пунцовый Парис шмыгнул к Елене и Кассандре и сел между ними.

Про себя Елена хохотала, но без радости. Чудесная компашка у них получалась: все те, чье присутствие оказалось нежелательным. Елене страстно хотелось сбежать к себе в спальню, к своим драгоценным вещицам из родных мест: шкатулкам из слоновой кости, доставшимся от прабабушек, которые теперь она, возможно, передаст дочери.

Приам злобно взирал на остальных сыновей.

– Вы ничем не лучше Париса. Бездельники! Трусы! Почему вы до сих пор здесь, когда Гектора больше нет? Он единственный был смел и стоил родовых мук своей матери. И теперь его нет, моего милого Гектора. Моего мальчика, моего дорогого мальчика… – Он снова зарыдал.

– Отец, не вини нас. Пожалуйста… – прошептал Деифоб, брат, бросивший Гектора в момент, когда был нужен больше всего. Елена никогда не сможет слышать его голос, не вспоминая при этом, как он толкал ее к стене цитадели и поносил как единственную виновницу в смерти Гектора.

Приам достаточно овладел собой и усмехнулся:

– Видеть больше не могу никого из вас! – Он, пошатываясь, поднялся на ноги. – Просто сидите здесь дальше, бесполезные мальчишки. Устраивайтесь поудобнее, а я все улажу. Я не позволю, чтобы тело вашего брата и дальше подвергалось надругательствам.

Гекуба положила свою тонкую руку на локоть Приама, стараясь его удержать. Ее голос дрожал от страха:

– Что за безумие?

Не обращая на нее никакого внимания, Приам приказал слуге взять повозку и доверху нагрузить сокровищами – мантиями, туниками, покрывалами, треногами, котлами, чашами, золотыми слитками – и накрыть все это простынями.

– Запряги в повозку пару мулов. И приготовь мою колесницу. Я выкуплю тело Гектора.

Гекуба презрительно усмехнулась.

– Ты думаешь, Ахиллес отнесется с уважением к твоим сединам? Ты рассчитываешь на сострадание со стороны чудовища, убившего нашего сына? Он взглянет на тебя один раз и зарежет. У него нет жалости.

– Мне не нужна жалость. Я хочу похоронить своего мальчика. – Прежде чем Гекуба успела сказать что-то еще, Приам приложил ладонь к ее щеке. – Ты думала, я брошу его после всего, что он сделал для нас? Если я сегодня погибну, то обнимая нашего ребенка. Что я за отец такой, если не попытаюсь сделать для него хотя бы этого?

Гекуба медленно выдохнула. Она закрыла глаза и почти неуловимо кивнула.

Когда мулы были запряжены, а гонец Приама Идей уже сидел на повозке, Гекуба приказала слуге принести Приаму чашу, чтобы он совершил возлияние богам. Царь помолился за успех задачи по возвращению тела Гектора, независимо от того, что станется с его собственным телом. Поцеловав жену на прощание, царь вывел колесницу из дворца в окружении плачущих сыновей и дочерей. Елена с Парисом шли по цитадели позади остальных. У Скейских врат Приам отогнал детей прочь и стегнул лошадей по спинам.

* * *

Боги приглядывали за тем, как Приам с Идеем едут по Скамандрской равнине. Иначе как двое беззащитных стариков смогли бы добраться до вражеского лагеря невредимыми с полной повозкой сокровищ? Приам поднял лицо к появляющимся на небе звездам и на некоторое время забыл о войне, забыл о грохочущих колесах колесниц и топоте человеческих и лошадиных ног, давным-давно вытоптавших всю траву. Его выцветшие глаза увидели погруженную в сумерки землю, и ему показалось, что на ней снова царит мир. Он почувствовал непривычный прилив радостного возбуждения и гнал лошадей все быстрее. Приам повернулся к Идею и засмеялся. Он снова был мальчишкой, младшим сыном царя Лаомедонта, мчавшимся в своей красивой колеснице по царству, которое он и не чаял когда-нибудь унаследовать. Агамемнон еще не привел ахейцев, уничтожающих его сыновей. Геракл еще не привез убийц его отца и братьев.

Приам вспомнил Гектора, и его эйфория ушла.

Ни звука не нарушало тишины во время пути. Только удары копыт о землю, дребезжание колес колесницы и повозки да стук сердец отдавался в ушах стариков, когда они подъехали ближе к наспех отремонтированным ахейским укреплениям. Приам был наполовину уверен, что враг за земляными стенами почует его страх, как гончие зайцев. Они с Идеем оставили свой транспорт недалеко от ворот и дальше пошли пешком.

Испуганный часовой заглянул в щель на деревянных воротах ахейского лагеря.

– Стой! Кто идет?

Приам сунул дрожащие пальцы под мантию и достал кинжал. Он вынул его из ножен и протянул оба предмета часовому.

Тот уставился на иностранные символы на лезвии. Его взгляд переместился на костяную рукоять с золотыми полосками, видневшимися под рукой старика, и на ножны, на которых была выбита сцена львиной охоты. Людям его положения редко доводилось видеть столь ценные предметы.

Стражник облизнул губы.

– Ценная собственность, но зачем ты мне это показываешь? Царь Приам послал тебя меня подкупить?

Голос Приама дрожал:

– Ты можешь оставить этот кинжал себе. Я пришел поговорить с одним из ваших предводителей.

Стражник изучал взглядом Приама и Идея.

– Даже представить сложно, что можно послать таких старых людей во вражеский лагерь! Приам, наверное, до ужаса боится рисковать теми, кто помоложе.

Пот блестел на лбу Приама. Он сделал знак Идею, и тот достал из-под накидки скипетр.

– Ты можешь взять и это, – сказал Приам. – Когда-то он принадлежал царю Ура. Тебе нравится?

Глаза стражника округлились, когда он рассмотрел полоски золотого орнамента, инкрустацию ракушечным перламутром и лазуритом.

– Странно, если бы не понравилось. Твой царь рискнул послать тебя сюда. Стариков я не трону. Позорить себя не стану. Но ступайте назад, пока вас не увидел никто другой.

– Не обязательно кому-то знать о том, что ты меня пропустил. Знать будешь только ты… и Ахиллес, – ответил Приам.

В тот же миг часовой забыл о сокровищах. Его глаза сузились, словно он увидел Приама впервые.

– Кто ты такой? Ты ведь не… Вы ведь не сам Приам?

Идей встал, загородив собой Приама, будто его силенок хватило бы для защиты царя.

Часовой распахнул ворота. Он схватил Приама за руку.

– Глупец! Вы стоите больше всех побрякушек Азии. – Он с сожалением покачал головой. – Ваше величество, разве вы не понимаете, как рискуете?

– Мне нужно тело моего сына.

– Горе всех нас превращает в безумцев.

Приам предпринял слабую попытку освободиться.

– Подожди! Подумай! Что ты заработаешь, если сдашь меня? Какова награда за захват в плен человека, который сам бросился вам в руки? Ты ведь проницательный. Возьми скипетр и кинжал, малую часть того, что я тебе дам. Да, я Приам из Трои, и там у меня стоит повозка, нагруженная выкупом за тело сына. Этот выкуп пойдет Ахиллесу, но он мой враг, а к друзьям я гораздо щедрее.

– А что, если я просто отберу у вас весь груз, а вас отправлю обратно в Трою?

– Я устрою такой переполох, что ты не успеешь и глазом моргнуть, как у тебя отберут все до последней безделушки и отдадут вашим предводителям. Не веришь? Если я буду вынужден уйти без Гектора, моя жизнь для меня не будет стоить ровным счетом ничего. С моим телом можно будет обращаться так же, как с его.

Глаза часового забегали, пока он прикидывал стоимость кинжала и скипетра.

– Когда я получу свою долю целиком?

– Будь на посту завтра.

Часовой пожал плечами.

– Отправляй своего человека за повозкой. Я благополучно проведу вас к укрытию Ахиллеса. А за то, что произойдет дальше, я ручаться не могу.

Приам кивнул Идею.

Как только тот вернулся, стражник повел обоих стариков с повозкой обходным путем к укрытиям мирмидонян. К удивлению Приама, в лагере ощущался не триумф, а печаль, подобная той, что царила у него во дворце. Он уловил обрывки грустных песен и прерывистый собачий лай. Большинство воинов удалились на ночь или, как нетрудно было понять по соответствующим звукам, напивались в укрытиях. Стражник признался, что Агамемнон щедро раздавал вино из последней доставки продовольствия из Ахеи, дабы поддержать боевой дух ахейцев. Всякий раз, когда мимо ковылял какой-нибудь кутила, часовой делал вид, что ругает Приама с Идеем, как ленивых рабов.

Когда они добрались до места, Приам был бледен и его трясло от усталости, страха и напряженного ожидания. Он поблагодарил стражника, уверил его, что тот получит свою награду, и велел Идею ждать снаружи. Прерывисто дыша и вознеся безмолвную молитву богам, он шагнул в мое укрытие.

* * *

Поступь его была тиха, как у птахи. Прежде чем я успел обнаружить присутствие Приама, он преодолел разделявшее нас расстояние и упал на колени перед моей кушеткой, на которой я лежал и рассеянно пощипывал струны лиры. От его внезапного появления – болезненного цвета лица, безумных глаз и стоящих дыбом, словно лепестки одуванчика, белых волос – у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я остолбенел и не признал в нем царя Трои.

Я тряхнул головой, потом еще раз, чтобы она прояснилась, спустил ноги на пол и даже ухитрился поднять руку в знак приветствия. Мои компаньоны – колесничий Автомедон и конюх Алцимус – накрывали поздний ужин, стараясь вывести меня из состояния апатии. Они уставились на Приама в не меньшем удивлении, чем я сам, но прежде, чем они успели потребовать от него объяснений, он обхватил руками мои колени и разразился тирадой, которую явно отрепетировал заранее.

– Ахиллес, посмотри на меня и вспомни собственного седобородого отца. Мы с ним должны быть примерно одного возраста. Мы устали от постоянных тревог…

Я потянулся к его костлявым плечам, намереваясь поднять с колен, но он отпрянул. Я сделал знак Автомедону и Алцимусу, чтобы они оставались там, где находились. Я смог бы справиться с престарелым убийцей и без их помощи, если у него имелись такие намерения.

Когда он продолжил свою речь, голос его дрожал:

– Царь Фтии удачливее меня. Он каждый день страшится получить дурную весть о своем сыне, и когда она не приходит, у него еще остается надежда. У меня надежды уже нет. Все мои самые смелые сыновья мертвы. Гектор, самый храбрый из них, моя самая большая надежда, мертв. Сжалься надо мной, над отцом, целующим руку, убившую его детей.

Он нащупал мою руку, и я позволил ему взять ее. Его губы, легкие и сухие, царапнули мою кожу. Его борода щекотала.

– Ты осмелился прийти сюда? Ты храбрее всех своих сыновей, – сказал я.

– Разве твой отец не сделал бы того же для тебя? Или Гектор для своего сына? Ахиллес, благородный Ахиллес, молю тебя, отдай мне моего мальчика.

Теперь, когда он объявил, зачем пришел, он забыл о своих лукавых доводах и разрыдался. Слезы потоком катились по его щекам. Его грудь вздымалась. Он хватал ртом воздух. Автомедон и Алцимус опустили головы. Я тоже опустил. Казалось, на мои плечи навалился груз. Мысленным взором я увидел Пелея, оплакивающего меня в своем дворце. Увидел свою мать на смертном одре, услышал ее предсмертный хрип. Увидел Патрокла, моего бедного пронзенного Патрокла, и застонал от горя, столь же безутешного, как в тот миг, когда мне сообщили о его гибели. Перед моими глазами пролетело бесчисленное количество других лиц – множества друзей, которых я лишился на этой безжалостной Троянской равнине. Я увидел Патрокла. Патрокла, Патрокла.

В настоящее меня вернуло ощущение того, что Приам сжимает мои ноги. Он повис на мне, будто не столько умоляя, сколько стараясь удержаться и не упасть.

Я взял его руки.

– Если бы только наши слезы могли вернуть их к жизни, они бы уже сидели рядом. Я временами в самом деле думал, что мое горе или моя злость сможет вернуть его, но все, что я делаю, не приносит результата. – От этого осознания, от чувства пустоты внутри у меня все заныло. Конечно, я всегда понимал, хотя в той же степени не хотел в это верить. – Они живут в нашей памяти, пока живы мы сами. А это ведь означает, что мы должны о себе заботиться? Встаньте и сядьте рядом со мной, ваше величество.

– Нет, – отрезал Приам. – Ты думаешь, я смогу спокойно сидеть, пока мой сын лежит облепленный мухами? – Придя в себя, он чуть ссутулился и сдался, приняв мою помощь. Его суставы скрипели и хрустели, когда я помогал ему встать на ноги.

Усадив его на кушетку, я укрыл его трясущиеся ноги покрывалом.

– Я вас ненадолго оставлю, наедине с вашими мыслями.

Автомедон, Алцимус и я вышли из укрытия на свежий ночной воздух, где нас дожидался Приамов гонец с целой повозкой выкупа. Одного взгляда на поклажу было достаточно, чтобы убедиться в том, что Патрокл получит достойную замену телу Гектора.

Я выбрал среди вещей в повозке лучшие мантию и тунику, чтобы обернуть ими Оплот Трои. Приам не должен увидеть его истерзанный труп до тех пор, пока не отъедет подальше. Когда я попросил Брисеиду и Ифис омыть и натереть тело, они заулыбались почти блаженно, хотя работа была ужасной. Когда все было готово, я водрузил завернутый в саван труп на носилки, а мои друзья помогли погрузить их на повозку. Даже приторная пикантность ароматных масел, ладана и мирры не могла заглушить смрада разложения.

Вернувшись в укрытие, я пригласил Приама разделить со мной трапезу. Сегодня наше горе примирило нас, и мы могли начать с ним смиряться. Но завтра троянский царь и я снова должны стать врагами.

Он едва притронулся к холодной баранине, хлебу и вину, которое я сам налил ему. Приам бросил несколько крошек на пол в качестве подношения и тихо проговорил:

– Солнечный Бог Земли, позови дух Гектора есть и пить с тобой вечно.

Его подергивающееся лицо выдавало нетерпение взглянуть на сына, увидеть то, что невозможно будет забыть. Время от времени наши взгляды встречались, и мы вздыхали.

Наконец я сказал:

– В иной ситуации мы могли бы стать друзьями: вы, Гектор и я. Но сейчас значение имеет лишь то, как мы закончим войну.

– Она закончится, и на ее место придет другая печаль. Но меня здесь уже не будет, и я этого уже не увижу. – Приам поднял кубок, приветствуя неизбежность смерти, и я тоже поднял свой. – Ты веришь в богинь, которые прядут нити судьбы, Ахиллес? Что предопределили эти богини, тому и быть. Я надеюсь, что тебе они уготовили возвращение домой, во Фтию, чтобы ты наполнил остаток жизни своего отца радостью. Я уверен, что ты для него значишь то же, что Гектор значил для меня.

Я отвернулся, потому что глаза мне защипало от слез, и смотрел, как Алцимус принес трехногую жаровню и поставил возле Приама. Алцимус раздул тлеющие угли, подняв дымные завихрения.

– Боги послали моему отцу славу, приключения, богатство, трон и лучшую из жен, но всего одного сына, – сказал я. – Когда моя мать умирала, она предсказала, что я проживу короткую жизнь, если выберу путь воина, и стану старым, как вы, если останусь дома. И вот я здесь, в вашем царстве, заставляю страдать вас и ваших детей, хотя должен был заботиться о своем отце на закате его лет.

– Я ручаюсь, он гордится славой, добытой тобою за мой счет, как гордился бы я, если бы мои сыновья заставили плакать твоего отца.

Мы изучали друг друга с новым, беззастенчивым любопытством. До этой ночи я считал Приама глупцом. Теперь я восхищался им и испытывал сожаление.

Перед тем как встать из-за стола, я спросил:

– Сколько времени вам понадобится, чтобы похоронить Гектора?

– Девять дней, чтобы оплакать его тело и насобирать в горах дров. На десятый мы совершим обряды; на одиннадцатый возведем ему курган. – Приам протяжно вздохнул. – На двенадцатый, я полагаю, мы должны возобновить сражения.

Я сжал его правое запястье в знак согласия. И хотя я сделал это осторожно, все же почувствовал каждую тонкую косточку под прозрачной кожей.

– Ахейцы отнесутся к вашей просьбе с уважением. Я за них ручаюсь. А теперь вы с гонцом должны поспать. Женщины приготовили постели. Мой колесничий разбудит вас до рассвета, чтобы вы точно добрались до Трои в целости и сохранности.

– Спасибо тебе, царевич Ахиллес, – ответил Приам.

– Спите хорошо, царь Приам.

Ифис отвела двоих мужчин в маленькую комнатку, где она раньше лежала в объятиях Патрокла. Сегодня она спала на кушетке одна, как делала теперь каждую ночь. Я лег рядом со своей Брисеидой и крепко прижал ее к себе.

Утром, когда Автомедон пошел будить троянцев, Приам и его спутник уже исчезли, так же как и их повозка.