Пусть другие носят унылый траур по Гектору. Елена распахнула сундук с одеждой и вынула оттуда охапку алых, голубых и шафраново-желтых юбок, которые надевались одна на другую. Амата коснулась бахромы с кисточками и восхищенно вздохнула. Потом Елена выбрала алый жилет с голубой вышивкой. С тех пор, как она приехала в Трою, ее драгоценные предметы одежды – семейные реликвии, которые носили предыдущие поколения женщин ее рода, – томились в сундуках, были спрятаны как от восхищенных, так и от завистливых глаз, точно так, как недоверчивым отцом была брошена и заточена в сундук аргосская царевна Даная.

Амата одела Елену, расположив юбки, чтобы они ниспадали слоями и в их окантовке чередовались яркие кисточки и золотые солнечные диски, и разгладила ткань своими проворными руками. Она туго затянула жилет, чтобы он хорошо поддерживал обнаженные груди Елены, расписанные маленькими солнышками. А в том месте, где юбки касались жилета, поверх мягкого ремня Амата наложила рельефный золотой пояс.

Елена напевала ахейскую мелодию, которую любила ее мать, а Амата тем временем втирала ей в волосы ароматное масло и закрепляла локоны в сложную прическу с помощью нитей бус. В самом конце она украсила Елену браслетами, кольцами, изогнутыми критскими серьгами, ожерельями с филигранной нитью и диадемой – все из золота.

Елена взяла со стола ручное зеркало. Сегодня она отдаст дань славе Гектора: золото, как и его эквивалент – солнце, сияет через века, в отличие от других металлов, которые тускнеют. Так и репутация величайшего героя Трои не померкнет никогда. Но троянцы этого ее жеста не поймут. Они сочтут его демонстративным и вызывающим. Но ей больше нет дела до того, что они подумают.

В отражении зеркала, за ее спиной появился Парис и разинул рот.

– Ты не можешь показаться в таком виде!

– О, ты увидишь, что смогу. Прибереги свое праведное возмущение для несчастного поруганного трупа своего брата. – Елена отметила на его подбородке щетину и тени под глазами. – И где ты вообще был, когда Гектор погиб из-за совершенной нами ошибки?

Парис опустил взгляд на свои ноги в кожаных туфлях с приподнятыми носами. Он всегда одевался в самые лучшие вещи, несмотря на то что остальные члены его семьи научились обходиться латаной одеждой, хотя и с меньшим количеством штопки и заплат, чем у остального народа.

Он пошаркал ногами.

– Я спал. Время нелегкое, как ты знаешь. Как только я узнал, в тот же миг бросился во дворец, чтобы утешить родителей.

– Отсиживался с одной из своих любовниц, да? Пока твой брат лежал и умирал?

Он вздрогнул.

– Елена, что с нами происходит?

– Произошло. – Она поправила в ямочке на шее кулон в виде солнца. – Я собираюсь на место гибели Гектора. Хотя вчера он не умер. Его свет продолжит сиять еще очень долгое время после того, как померкнет твой. – Елена поднялась и, купаясь в мерцающем золотом свете, прошла через комнату, сопровождаемая Аматой.

Ахейцы и троянцы накануне договорились о перемирии, чтобы на отдаленных холмах собрать дрова для погребальных костров и избавиться от тел недавно павших. На протяжении двенадцати дней едкий дым будет скрывать мерцающие на равнине костры, но обесчещенное тело Гектора останется в лагере ахейцев. Троя станет городом, погруженным в печаль.

Идя по дворцу, Елена игнорировала возмущенные крики и резкие вдохи. Во дворе она приветствовала нескольких пораженных родственников Париса вежливыми кивками. Только маленький сын Гектора, сидевший на скамье на коленях у матери, одобрил ее наряд. Он радостно захихикал и потянул к блестящим юбкам свои пухлые ручонки.

Елена потрепала его кудряшки.

– Нравится моя одежда, малыш?

Андромаха непроизвольно крепче прижала сына к себе, хотя ее частично скрываемое вуалью лицо ничего не выражало. Вчера, когда она, шатаясь, шла по проходу на стене, ее вуаль слетела и волосы развевались за ее спиной, как у незамужней девицы. Увидев, как тело Гектора волочется по пыли, она прокричала его имя. И прокричала имя их ребенка.

Маленький Астианакт невинно глазел на Елену.

– Тетя Елена шлюха!

Елена пощекотала его нежную шейку.

– Так говорят, мой милый.

В цитадели все до единого окна были закрыты ставнями. Тишина заполняла собой пустынные переулки и извилистые улочки.

Амата шепотом спросила:

– Как вы думаете, Ахиллес отдаст тело Гектора?

– Боги могут проявить милосердие. А Ахиллес? Не знаю.

Победителям, конечно, дозволялись некоторые надругательства над телами жертв, но Повелительница Черной Земли всегда в итоге получала положенное. Над мертвыми должны совершиться необходимые ритуалы, чтобы они попали в подземное царство или остались наверху, заблудшие и несчастные.

Елене было понятно горе троянцев. Если бы колесницей управляла она, то за ее колесницей вокруг Лакедемона волочился бы труп Агамемнона, а рядом с ней стояла бы Клитемнестра.

Стражники Скейских врат не сразу попрятали свои изумленно выпученные глаза при виде Елениного великолепного наряда. Придя в себя, один из них с отвращением плюнул, но отодвинул перекладину безо всяких возражений против ее желания покинуть цитадель. Если на равнине ее похитят ахейцы или она нарвется на шальную стрелу, троянцы сочтут это за благословение богов.

Выжженная и вытоптанная трава за воротами выглядела непривлекательно. Елена сделала несколько шагов, а потом ее сандалия угодила в колею. Щиколотка подвернулась, и Елену мотнуло из стороны в сторону. На Скейской башне кто-то разразился хохотом. Уже не переживая за дорогой наряд, Елена села у стены цитадели и вытянула ноги.

– Посмотри на тот конец равнины, ближе к заливу, – сказала она Амате. – Ахиллес, наверное, совершает похоронные обряды над своим другом. Как думаешь, он плачет?

* * *

Его убийца лишился жизни, но мне все равно была невыносима мысль отдать тело Патрокла матери. Свершив месть, мы с мирмидонянами вернулись в лагерь и трижды прогнали взмыленных лошадей с колесницей вокруг его смертного одра. Поводья дрожали у меня в кулаке, а голова и плечи Гектора подпрыгивали, волочась за колесницей. Я велел остальным ахейцам не приближаться к носилкам. Мне было тошно смотреть на горе этих чужаков, этих чужеземцев, ради которых отдал свою жизнь Патрокл.

По моему сигналу мирмидоняне остановились, а я слез с колесницы. Положил руки на запеленутую грудь Патрокла.

– Тебе будут оказаны такие почести, каких не видывали все ахейские мертвые, вместе взятые. Тебе принесут такие жертвы, каких никто не видывал с незапамятных времен.

Я вернулся к колеснице и перерезал ремни, которыми Гектор был привязан к поручню. Его ноги глухо ударились о землю. Схватив за спутанные волосы, я поволок его труп к носилкам. Когда волосы повырывались, я ухватил его за лодыжку. Возле носилок я его бросил и ногой подтолкнул ближе. Гектор остался лежать в пыли у ног Патрокла. Я не мог отвести взгляда от его изуродованного, словно бы глиняного лица. Глаза защипало; мысли уже вертелись вокруг дальнейших действий по расправе над этим грязным куском мяса.

Тихо, так тихо, что поначалу было сложно понять, что это не волны набегают на берег, зазвучали голоса. Их гул становился громче и громче, пока не стало казаться, что воздух наполнился этим звуком – похоронной песней по Патроклу. Меня затрясло. Я поднял взгляд с Гектора на обернутое простыней тело моего милого и попытался найти слова для плача. Они застряли у меня в горле. Плечи мои затряслись. Я разрыдался.

Когда гимн закончился, я приказал мирмидонянам снять доспехи, ибо не пристало находиться в них на поминальном пиру такого кроткого человека, как Патрокл. Они сидели и смотрели, как слуги забивают овец, коз и быков для пира. Ахейские предводители не возражали против того, что из пустеющих загонов пришлось взять такое количество скота. То была малая толика всего, что я добыл для них за эти годы.

Я повернулся на звук приближающихся шагов. Великий Аякс, Тевкр и Антилох шли через круг скорбящих. Они держали в руках золотые кубки на высоких ножках с отчеканенными витиеватыми узорами.

– Можно его друзьям совершить либации вместе с вами? – спросил Аякс под одобрительные перешептывания мирмидонян. Он привлек меня к своей широкой груди, но его объятия не принесли мне утешения. Он отступил назад, изучая меня.

– Тебе нужно смыть с себя кровь, Ахиллес.

– Только после того, как возведу для него могильный холм.

Повара приступили к жарке мяса жертвенных животных, и аромат скрыл медистый смрад бойни. На время пира я отошел на некоторое расстояние от своих. Они донимали меня уговорами поесть, а мне не хотелось. С тех пор, как погиб Патрокл, во рту у меня не было ни кусочка. Меня наполняло горе, оно камнем лежало у меня в желудке. Я дождался сумерек и дал сигнал к окончанию первого дня похорон. Мирмидоняне разбрелись по своим укрытиям.

Тогда-то я и заметил Агамемнонова гонца Талфибия. Я не видел его с тех пор, как он забрал Брисеиду.

– Царевич Ахиллес, ты не ел, – заметил он. – Агамемнон приглашает тебя присоединиться к нему и другим предводителям на ужин в его укрытии.

– Ты думаешь, что я стану есть вместе с ним, и не когда-нибудь, а именно в этот день?

– Он хочет продолжить ваше примирение.

– Примирение? Он боится, что я уплыву домой во Фтию теперь, когда Гектор мертв.

– А ты уплывешь?

Я пошел прочь, но Аякс поймал меня за руку.

– Кроме Гектора, есть и другие троянцы. Возьмись за наше дело. Тогда смерть Патрокла будет не напрасна.

– Она уже не напрасна, – ответил я. – Он спас ахейцев от беды, которую навлек на них Агамемнон. Ему следовало оставить их гнить возле кораблей.

Глаза Аякса сверкнули неприкрытой болью.

– Он повел нас, как обычно вел ты. Он не питал к нам такой ненависти, как ты.

Валун у меня внутри, казалось, разбух до невозможности.

– Я не питаю ненависти к тебе, кузен. Только не к тебе. Я не пойду к Агамемнону, не сегодня, но передайте ему, что завтра он может послать людей за бревнами для кремации. Так мирмидоняне смогут остаться в лагере и скорбеть. Мы не можем похоронить Патрокла в целости на вражеской земле, но устроим для него такой костер, что будет соперничать с солнцем.

– Это мы сделаем, – согласился Аякс.

Гонец Талфибий кивнул.

* * *

В ту ночь я лежал на пляже, как Патрокл вечером накануне своей смерти, и слушал накаты волн. Разум мой притупился от рыданий. Тело еще болело от напряжения, испытанного на поле боя. Я не думал, что усну, но усталость меня одолела, что так и не удалось сделать Гектору.

Во сне ко мне пришла тень Патрокла. Он выглядел таким живым. Цвет вернулся на его прекрасное лицо. Он стоял, высокий и грациозный, с широкими плечами и сильными руками. На нем была простая туника, которую он любил надевать на обходы больных. Глаза выражали то же страдание, что и в тот день, когда я в последний раз видел его живым.

– Не пытайся задержать меня над землей, любимый. Предай меня огню. Я не смогу вернуться к жизни.

Я был потрясен, когда осознал, что Патрокл узнал о моих намерениях прежде меня самого.

Он грустно мне улыбнулся.

– Мы разлучены совсем ненадолго. Твоя мать сказала правду: ты будешь гореть ярко и быстро, если выберешь путь воина. Мертвые и умирающие знают такие вещи.

Горло перехватило до боли. Мне страстно хотелось протянуть руки и удержать Патрокла, но я боялся, что он выскользнет из моих объятий.

– Как я смогу просыпаться по утрам без тебя? Как стану жить без моего дыхания? Как буду проталкивать в себя пищу и глотать вино, когда все, о чем я могу думать, это как мы с тобой сидели отдельно от остальных, делились друг с другом сокровенным и смеялись над нашими тайными шуточками? Как я могу лежать в кровати и не чувствовать, что твое сердце бьется рядом с моим?

– Ты должен попытаться, Ахиллес. Ты должен попытаться.

– Как? Я никогда не разлучался с тобой с самого детства. Как я могу перестать думать о том напуганном и сломленном, промокшем до нитки мальчике, который дрожал у очага моего отца, онемев от горя? Я знаю твою сущность, Патрокл. А ты знаешь обо мне все, что стоило бы знать, и все, чего не стоило.

– Тогда обещай мне, что не позволишь, чтобы нас разлучили навечно. Когда придет твое время, мирмидоняне должны будут смешать наш прах и поместить в одну урну.

– Конечно, я обещаю!

Я вытянул руки, чтобы обнять его, но, как я и боялся, они загребли лишь воздух, а Патрокл исчез. После него остался едва уловимый шелест, или, наверное, это просто волны набегали на берег.

Я не знал, сколько прорыдал, уронив голову на руки. В какой-то момент кто-то потряс меня за плечо – Автомедон. Из-за облаков над головой лился тусклый свет. Мирмидоняне с затуманенными глазами выходили из своих укрытий, чтобы присоединиться ко мне в оплакивании. У некоторых были факелы. Мы собрались вокруг смертного одра Патрокла, и каждый отрезал у себя прядь волос в качестве подношения. Вскоре Патрокл будто спал под пуховым покровом.

После рассвета Агамемнон послал своих людей к горным отрогам для сбора дров, а мирмидоняне остались с Патроклом. Утро переходило в день, и я стал обшаривать взглядом горизонт в ожидании возвращения дровосеков, волнуясь из-за последних обрядов, которые следовало совершить, чтобы дать Патроклу возможность упокоиться. В равной степени я страшился момента, когда должен буду поджечь погребальный костер. У меня в голове не укладывалось, что лицо Патрокла, его плоть перестанет существовать.

Наконец в поле моего зрения появился первый мул, тащивший бревна.

– Пора, любовь моя, – прошептал я и положил на лицо Патроклу золотую посмертную маску. Черты, высеченные на холодном металле, я знал лучше собственных.

Мои мирмидонянские колесничие выстроились процессией к пятачку на выступе, который я выбрал для могильного кургана Патрокла, а за ними следовали пешие скорбящие из числа мирмидонян и ахейцев. Автомедон, Аякс, Тевкр и я шли в середине, неся погребальные носилки Патрокла. Мы аккуратно опустили их на указанное мной место. Менее осторожно я взял нож и отрезал косичку, которую сохранял с детства, намереваясь отдать ее речному богу Сперхею в день вступления на трон Фтии. Оставлять ее уже не имело смысла. Лезвие задело меня по шее; я почувствовал, как кровь струйкой потекла по спине. Смахнув в сторону чужие волосы на обернутых саваном руках Патрокла, я положил туда свои.

– Сделайте его костер длинным и широким, – велел я мирмидонянам. – Не жалейте сил. Представьте, что делаете это для собственного брата или сына.

Когда погребальный костер был готов, мы пожертвовали овец и быков, смазав их жиром саван Патрокла. По периметру костра, между освежеванными животными мы расставили сосуды с медом и маслом. Мы снабдили Патрокла четырьмя норовистыми, но благородными черными лошадьми, вскинувшими головы, когда лезвия впились в их изящные шеи. Конюх провел по залитой кровью траве двух любимых собак Патрокла.

Псы смотрели на меня своими серьезными темными глазами, а я их гладил.

– Вам не нравилось, что хозяина нет рядом. Он вас баловал, всегда давал самые вкусные кусочки со стола. Отправляйся к нему, Молния. И ты, Пустобрех. Никогда не отходите от него.

Наконец настало время для последних подношений. Единственный, кому я доверил свои планы, был Неоптолем. И теперь я подал ему сигнал привести из укрытия жертв. У него заблестели глаза. Его узкая грудь выпятилась от гордости за то, что я в него верил. Или я внушил себе, что таков его мотив.

Пока мы ждали его возвращения, я обратился к скорбящим:

– Гектор стал бы Патроклу ненадежным рабом, если у теней в подземном царстве они бывают. Но Патрокл не должен остаться без рабов.

Скорбящие начали беспокойно переглядываться.

И вот под неодобрительное бормотание ахейцев вернулся Неоптолем. Вместе с помогавшей ему парой слуг он привел двенадцать троянских юношей благородного происхождения, захваченных мною перед убийством Гектора и теперь связанных вместе по щиколоткам и запястьям. Отупевшие, как быки, скорбящие расступились в стороны, чтобы пленники могли подойти к костру. Неоптолем дрожал мелкой дрожью, глядя на то, как я развязываю первого юношу. Троянец зашатался и осел бы на землю, если бы я его не поддержал. Его рот с кляпом задвигался. Скорее всего, он молил пощадить его.

– Слишком поздно, – произнес я. – Раньше да. Но не сейчас. – Примериваясь, я приложил лезвие к его шее. Мне еще никогда не приходилось убивать человека не в битве. – Ради Патрокла… и Гектора.

Я полоснул ножом по нежному горлу юноши. Это оказалось проще, чем я думал.

Скорбящие изумленно ахнули. Один только Аякс Великий сохранял присутствие духа и вышел вперед. Он заголосил:

– Безумие! Это безумие! – он попытался отобрать у меня нож.

Я отпихнул его.

– Будешь со мной драться?

В его глазах блеснули слезы.

– Кузен, мы все скорбим.

– Не так, как я.

– Это и так понятно. Но Патрокл такого бы не хотел. – Аякс указал на пленников. – Он был кротким. Ты забыл?

– Не говори мне, чего бы он хотел. Он умер так, как желал бы жить. А ты что скажешь, Агамемнон? Ты не возражаешь против человеческих жертвоприношений?

Агамемнон, настоявший на том, чтобы прийти на похороны, стоял чуть в отдалении от меня, чувствуя себя не в своей тарелке среди мирмидонян. Краска отлила от его из без того бледного обветренного лица. Он поднял ладони кверху.

– Главнокомандующий одобряет, поэтому продолжим, – сказал я.

Аякс затряс головой и исчез в толпе скорбящих. Никто больше не вмешался, и остальные одиннадцать пленников пали один за другим. С помощью Неоптолема и своих слуг я разложил их вокруг погребального костра. Облегчение ахейцев было почти осязаемым, когда я поднес факел к костру и дерево начало потрескивать. Огонь занялся быстро. Возможно, богам больше моего хотелось поскорее стереть все это с лица земли.

Всю ночь я ходил вокруг костра, поддувая пламя и делая Патроклу возлияния. Когда у меня уже не получалось не клевать носом, я лег, расположившись ближе к пламени, насколько позволял исходящий от него жар, и то проваливался, то снова выплывал из мутного сна.

Мирмидоняне вернулись на рассвете. Они погасили остатки пламени вином, собрали кости и прах Патрокла, положив их в золотую урну, и выложили камнями широкий круг по контуру погребального костра.

– Возведите подпорную стенку и засыпьте сверху землей, – велел я им. – Получится не очень величественно, но сойдет до момента, когда я к нему присоединюсь. Когда закончится война, смешайте его прах с моим и сделайте курган широким и высоким. Он станет его и моим памятником, навечно.