Храм Девы стал еженощным убежищем Елены. Вместо того, чтобы лежать в объятиях мужа, она стояла перед холодным Девичьим камнем, озаряемая мерцающим светом факелов во внутреннем святилище. Ее ладони были молитвенно прижаты к небольшим выступам, напоминающим колени.

Еленина мольба была неизменна, как древний байтил:

– Дева Заступница, разве ты не жаждала взять на руки младенца? Пришли ко мне Гермиону. Позволь мне снова стать матерью.

Она искала на бугристом каменном лице малейший признак сочувствия, который было невозможно углядеть глазам, наполненным отчаянием меньшим, чем у Елены. Может, права была Андромаха и раскаяния ахейской шлюхи недостаточно для того, чтобы растрогать каменную деву?

– Подай мне знак, Заступница.

Елена всматривалась и всматривалась своими сухими, воспаленными глазами. Время ползло медленно. Но для богов и смертных оно течет по-разному.

– Знак, богиня. Хоть что-нибудь. Я клянусь: что бы ни было раньше, я буду любить свою дочь.

Иногда, в исступлении, она, скорчившись на каменном полу храма, покачивалась, как когда-то сама покачивала на руках Никострата. Никто ее не беспокоил и ей не досаждал. Храм оставался только в ее распоряжении; когда бы она ни зашла туда, там не было никого, кроме служительниц и Аматы. Троянцы избегали не только ее. Они верили, что из-за того, что к Деве ходит ахейская разжигательница войны, богиня пребывает в плохом расположении духа и не услышит их просьб.

– Завтра ночью, Дева, – произнесла Елена.

Камень ничего не ответил.

Елена, опечаленная, вернулась в колонный зал, где дожидалась ее Амата. Служанка поправила льняную вуаль, покрывавшую Елену с головы до пят, спасая не столько от троянских ветров, сколько от злобных взглядов. Под коричневатые одежды Елена надела шерстяной хитон. Давным-давно она убрала расшитые золотом юбки, прозрачные кофточки и открывающие грудь жилеты, которые с такой дерзостью надевала в Трое в первые годы. Никто не делал ей замечаний относительно скромности ее одеяния, но она знала, что ей скажут, если она продолжит носить пышные наряды своих прародительниц.

Взявшись за руки, они с Аматой вышли в ночь, миновав сторожащих двери грифонов.

В храмовой зоне Пергама располагались самые элегантные здания Трои, просторные особняки самых важных вельмож, соперничающие в величии с самим храмом и равняющиеся на соседствующий с ними дворец. К этому времени большинство хозяев этих домов уже легли спать. Но Елена все равно торопливо шла вдоль гладких каменных плит Дарданского тракта, не желая сталкиваться с прохожими в той же степени, что и они с ней.

Парис удивится ее раннему возвращению домой. Он, как обычно, будет дожидаться ее в спальне. Теперь они занимались любовью реже, – как она слышала, это обычная история в любом браке, – но она все равно желала его даже после пережитых боли и сожаления. Парис был все так же красив, только слегка поправился в талии и в районе подбородка. Волосы оставались черными, как эбеновое дерево, густыми и кудрявыми и постоянно норовили упасть ему на глаза. В уголках этих глаз теперь появились морщинки. Женщины пожирали его глазами, как и прежде, независимо от того, что они думали о его поведении. К тому же это ведь ахейская жена сбила красавца с пути истинного.

Еленино сердце забилось быстрее, когда она вошла во внутренний двор их дома. Сегодня она хотела мужа, желала обладать им и чтобы обладали ею, без злобы и обвинений, но со страстью, которая никогда их не покидала. Она остановилась возле двери их спальни и положила руку на дверь, позволяя предвкушению усилиться. Ее плоть жаждала.

За дверью послышался голос Париса. Он отдавал приказ, но не соответствующим тоном, а соблазнительным, который она так хорошо знала.

Даже слишком хорошо.

Зазвенел женский смех. Онемев, Елена толкнула дверь. Открыла ее шире. Вошла.

На кровати, оседлав Париса, сидела девушка, одна из служанок. Она увидела Елену и замерла. Парис поднял брови и игриво тряхнул свою партнершу. Проследил за ее взглядом. Его губы разомкнулись. Он изумленно уставился на жену.

Спустя мгновенье, показавшееся бесконечным, шлепнул девушку по бедру.

– Беги, ладно?

Служанка не двинулась с места, и он толкнул ее в плечо. Она спрыгнула с кровати и метнулась мимо Елены, даже не остановившись поднять с пола свой хитон.

Парис беззаботно вытянул руки и подошел к Елене.

– Глупая девчонка поругалась со своим любимым. Пришла сюда и бросилась на меня. Можно подумать, я бы позволил ей тешить свою гордость со мной! Я как раз собирался ее спихнуть.

Он попытался поцеловать Елену в щеку. Она отошла в сторону, и его губы ткнулись в пустоту.

– Ах, не надо все усложнять. Девушка была расстроена. Я старался отделаться от нее поласковее.

У Елены зашумело в ушах. Сквозь шум она услышала собственный голос:

– Я не сомневаюсь, что ты в Трое самый ласковый.

– Разве хозяину запрещается проявлять доброту по отношению к слугам? Ладно, она успела меня поцеловать прежде, чем я опомнился. – Парис оборонительно дернул плечами. – И что такого?

Елена услышала собственный смех, почувствовала, как губы кривятся в насмешливой улыбке.

– Ты знаешь, я ждала этого почти с самого приезда в Трою. Думала, что в этот момент мне захочется тебя убить. А оказалось, что я скорее закричу с крыши, что не моя, а твоя похоть сгубила Трою.

– Я уже все объяснил! Ох, иди сюда.

Он предпринял вялую попытку обнять Елену. Она выставила локти вперед и не далась.

– Разве удивительно, что я смотрю по сторонам? – продолжил Парис. – Когда ты в последний раз ко мне прикасалась? И посмотри на себя! Ты начала одеваться, как на похороны, задолго до смерти Нико. Мне нравились твои ахейские юбки, твои жилеты! Ты говоришь, что горюешь по детям? Что ж, соблазнить тебя и увезти от Гермионы ничего не стоило. Ты сама предпочла дочери меня.

Ладонь Елены иголками пронзила боль от удара по щеке Париса.

Он с вытаращенными глазами дотронулся до оставшейся на его щеке красной отметины.

– Ты обвиняешь меня, но презираешь себя. Ты горюешь не по Гермионе; ты плачешь от стыда за то, что не можешь быть нормальной матерью. Пожалуй, твоим детям в итоге даже повезло.

Елена протянула руку назад, ища на ощупь край стола, чтобы опереться. Он это сделал. Наконец разрушил чары, под действием которых она находилась.

– Теперь я хотя бы знаю, как ты ко мне относишься. Про служанку я вспоминать не буду. Все-таки мужчины есть мужчины, и ты похож на своего отца в самом худшем. Но ты должен сделать для меня одну последнюю вещь.

Парис раздраженно нахмурился.

– Какую?

– Помоги мне забрать дочь.

Он застонал и зажал в кулаках свои черные волосы.

– Я не могу совершить чудо. Если бы я мог, я бы сделал тебе еще ребенка, но боги этого не хотят. Просто прими все как есть.

– Я тебя ненавижу.

Не удостоив ее взглядом, Парис подошел к двери и остановился на пороге.

– Ради тебя я бросил вызов родным. Бросил вызов всей Трое. Я спорил с любым, кто требовал, чтобы я тебя вернул. Теперь все меня презирают.

– Моему отцу нужно было отдать меня за Ахиллеса. Тогда бы ничего этого не произошло, а я стала бы матерью целого выводка. Я бы гордилась своим мужем.

– А я мог бы обрести счастье со своей женой. – Уходя, Парис с силой захлопнул дверь.

Елена опустилась на измятую постель. Одержала ли она победу? Если так, то радости это не принесло. Она уставилась в потолок, зная, что не сможет заставить себя лечь на эту оскверненную кровать. Сюда она больше никогда не ляжет.

В доме была гостевая комната, которой еще ни разу не пользовались. В каком-то оцепенении Елена прошла туда, смахнула руками пыль с ничем не покрытой кушетки, легла, закрыла глаза и стала дожидаться сна.

* * *

Когда она наконец нашла в себе силы поднять голову, солнце было уже высоко и сквозь щели в ставнях проникали его лучи. Амата поприветствовала ее подчеркнуто бодро. С раннего утра служанка суетилась в комнате, шумно показывая, что она что-то чистит и убирает.

– Ну наконец-то, госпожа! Идемте помоемся, да? А потом хорошо бы сходить на чудесную прогулку. Вам не повредит побыть на солнышке.

Елена поморщилась от боли в затекших суставах и при помощи Аматы встала. Тряхнула головой.

– Ненавижу цитадель. Мы пойдем в храм.

У Аматы не получилось сдержать вздох.

– Госпожа, солнце – прекрасный целитель.

– Так же, как и песня. Мы будем петь Деве. Надеюсь, это понравится ей больше, чем мои молитвы.

Остаток дня они провели в храме перед Девичьим камнем, пели хвалы богине, а солнце проглядывало сквозь высокие оконные щели над дверным проемом колонного зала. Через какое-то время Амата начала жаловаться, что у нее дерет горло, да и самой Елене уже хотелось вырваться из серой и пыльной тишины храма.

– Мы немножко погуляем, – сказала она Амате, – если тебе хочется. – Почему бы ей не пройтись по цитадели? С какой стати она должна прятаться и бояться троянцев? Она их царевна.

Да и домой ей возвращаться невыносимо.

– Как думаешь, богине понравились наши песни? – спросила Елена у Аматы, когда они сменили прохладу храма на тепло раннего вечера.

– Кому же не понравятся песни, которые поют ему во славу?

– А представь, что и мне во славу когда-нибудь споют одну.

– Кабы не любовь и война, пели бы вообще когда-нибудь о смертных?

Елена с благодарностью сжала пальцы Аматы. Она и сама не заметила, как рассказала служанке о том, как уличила Париса в неверности, о которой та уже и сама догадывалась. Они продолжали медленно идти под руку вдоль террас, останавливаясь рассмотреть редкие цветы и кустики, которые еще росли в Пергаме, кивая прохожим и получая холодные кивки в ответ. Остановившись, они наблюдали, как солнце садится за стены цитадели в своем угасающем блеске.

Со стороны Дарданских врат раздался сильный грохот. Через них хлынули воины в помятых и окровавленных доспехах. Женщины попытались уйти той же дорогой, что пришли, но их быстро окружили закованные в бронзу тела, то и дело толкавшие их со всех сторон. Хотя Елена старалась не смотреть ни на кого, но все же постоянно ловила себя на том, что разглядывает то одного стонущего, хромающего мужчину, то другого. Позади, несмотря на поддержку друга, споткнулся и схватился за окровавленный бок какой-то юноша. Слева в нее без конца врезался мужчина постарше. Красная грязь, покрывавшая его лицо, напомнила Елене о толстом слое краски, который наносили на лицо ахейские модницы. Губы этого человека постоянно шевелились, что-то бормоча, безжизненные глаза сверкнули, когда он заметил ее, но, похоже, не узнал.

Боясь, что ее сшибут и затопчут, Елена перестала сопротивляться напору толпы и позволила ей нести себя. Воины в латах начали растекаться по своим домам. Те, что были почти голые, направлялись внутрь Дарданских врат со своими крестьянскими орудиями двойного назначения, будто возвращались после работы в полях, виноградниках и оливковых рощах. Однако грязь сражения, запекшаяся на их телах, говорила о другом.

Когда Елена немного успокоилась и смогла здраво размышлять, она решила, что сегодня битва закончилась удачно. На лицах многих воинов она видела выражение мрачного торжества. Было ли это результатом героизма троянцев или отчаяния ахейцев, о котором она была уже наслышана, ей можно было только догадываться.

На протяжении долгих недель Троя балансировала на грани. Ахейцы пали духом, поскольку уже долгие годы жили в палатках на чужом берегу, погрязнув в бесконечной войне. Их главнокомандующий продолжал киснуть в своем жилище, а лучший из воинов наблюдал за сражением с расстояния и дожидался, когда его бывшие товарищи признают поражение. Теперь уже со дня на день от Агамемнона ждали именно этого. Ахейцы уплывут домой с пустыми руками, а для Трои закончатся годы лишений. Троянские жрецы совершали срочные жертвоприношения в храмах, торгуясь со своими богами по поводу кульминации разворачивающихся событий. После каждой битвы женщины и старики устремлялись из своих домов навстречу возвращающимся воинам и взволнованно задавали один и тот же вопрос: мы победили? Но мужчины продолжали уходить на равнину – во всяком случае, те, кому посчастливилось выжить; менее удачливых сжигали на общих погребальных кострах прямо под стенами города.

В этой войне не могло быть настоящих победителей. Троя выживала благодаря союзникам, но не более того. Теперь провизия и оружие поступали нерегулярно, и то, если их не перехватывали ахейские разведчики. Приам не ждал больше полноценной помощи от Великого царя Хатти, который давно точил зуб на народ западной Азии за помощь дезертирам. К тому же у Хатти хватало своих проблем. Разномастные отряды моряков, теснимые местными конфликтами, опустошали побережья Великого царя и предпринимали попытки прорваться вглубь страны.

– Амата! – Елена огляделась, но служанки нигде не было видно.

Сгущались сумерки. Елена пошла по улице, ведущей к храму Девы. Возле каких-то небольших домиков стояли женщины и, вглядываясь во мрак, кого-то звали. Мимо Елены, вытянув руки, проковыляла старуха с бельмами на глазах.

– Купанта! Кто-нибудь видел Купанту? – умоляюще спрашивала женщина. – Кто-то же должен был видеть моего мальчика. – Она вскрикнула, когда ее оттолкнула в сторону промчавшаяся мимо молодая девица.

Елена открыла рот, чтобы отругать грубиянку, но девушка была уже далеко. С развевающейся на бегу юбкой она подскочила к изогнутой веренице возвращающихся защитников. Ее целью был молодой воин. Она схватила его за руки. Елена улыбнулась, позабыв о грубости девушки. Хотя бы одна женщина в Трое будет сегодня счастлива.

Девушка выпустила руки парня. Она оттолкнула его, и тот отшатнулся назад. Ее кулачки замолотили по его груди одновременно с вырвавшимися воплями. Парень попытался ее обнять. Она выскользнула из его рук, как вода сквозь пальцы. А потом затерялась среди растущей толпы измученных мужчин и отчаявшихся женщин.

Елена с отвращением отвернулась. Теперь ей уже не хотелось идти в храм. Ей хотелось домой.

Дорогу ей преградил мужчина, облаченный в латы. Его глаза под бронзовым шлемом впились в Еленины. Она в панике попыталась ретироваться. Воин схватил ее за руку.

– Отпусти меня! – произнесла она, надеясь, что голос не выдал ее страха.

– Я давно искал встречи с вами.

– Ты меня с кем-то перепутал, – ответила Елена.

Незнакомец рассмеялся. Он был невысок и обманчиво худ – руку сжимал до синяков.

– Мне вас описали в мельчайших деталях, царица Елена из Лакедемона, и я часто видел вас на стенах.

– Как тебя зовут… ахеец?

– Синон, и у меня для вас послание от мужа.

Кровь отлила от лица Елены. Земля, казалось, начала тянуть ее вниз. Елена поискала что-нибудь, помимо этого человека, за что можно было бы ухватиться, дабы не упасть. Но рядом ничего не оказалось. Ахеец поймал ее, обхватив за талию.

Почти так же быстро, как сгустился, туман в голове Елены рассеялся.

– Со мной все хорошо. – Она попыталась отстраниться, но ахеец держал крепко. Действительно ли его прислал Менелай? Неужели богиня услышала ее горячие мольбы? В груди шевельнулась надежда.

Но вдруг этого человека подослал кто-то другой, чтобы ее проверить? Гекуба?

– Ты ведь знаешь, что теперь моим мужем стал Парис?

– Доходил такой слух. Где храм Девы? Нам нужно поговорить без посторонних.

* * *

Сняв шлем, Синон изучал Девичий камень, освещаемый дрожащим светом факела во внутреннем святилище.

– Так вот она какая, Защитница Трои. Тут и смотреть-то особо не на что, правда? – Он обнял байтил руками. – Маленькая, по сравнению с другими статуями, которые я видел в Трое.

Елена содрогнулась. Потом нужно будет умилостивить Заступницу за допущенное к ней неуважительное отношение чужака.

– Имей уважение. Говори тише.

– Троянцы до сих пор верят, что без нее их город падет?

– Менелай прислал тебя обсуждать Деву или Гермиону?

Лоб ахейца сморщился, а потом разгладился.

– А, вы о дочери? Ни то и ни другое. Он хочет, чтобы я заверил вас в том, что он до сих пор вам предан. Он держится только благодаря намерению снова увезти вас в Лакедемон. – Острое маленькое личико ахейца расплылось в улыбке. – Он не может дождаться, когда снова вас обнимет.

В сердце Елены робкий проблеск надежды боролся с дурными предчувствиями.

– Он, конечно, хочет мести?

– Троянцам? Разумеется. А вам? Знаете, он выше этого. Он хочет вернуть свою жену, мать Гермионы и царицу Лакедемона.

У Елены перехватило дыхание. Явился ли этот ахеец сюда, чтобы ее похитить? Если она решится, сможет ли добраться до двери прежде, чем Синон ее схватит? Или лучше уступить?

– Агамемнон хочет восстановить меня?

В тусклом свете выражение лица Синона было непроницаемо.

– Когда Троя падет, вам нечего будет бояться. Парис вас заставил – так считают все. Если это было не так, что ж, никогда не нужно недооценивать решимость Агамемнона действовать на благо Менелая.

– А как же честь его дома?

– Для Агамемнона это самое главное. Он страшится, что в дом Атрея придет очередное несчастье. Если Менелай потеряет вас навсегда, Агамемнон опасается, что он лишит себя жизни или кто-нибудь из богов лишит его разума из жалости. Ради Менелая он сохранит вам жизнь.

Возможно ли такое? Елена пристально вглядывалась в выпуклости и впадинки, образующие лицо Девы. Звучало правдоподобно, но не слишком ли хорошо, чтобы на такое надеяться? «Подай мне знак, богиня. Подскажи».

– Госпожа, вы снова увидите своего ребенка, – сказал Синон.

Ноги у Елены подкосились. Ахеец поддержал ее одной рукой, другой погладил по спине, и тело Елены начали сотрясать беззвучные рыдания.

Из кладовой в прилегающем коридоре донеслось бормотание служительницы, составлявшей опись подношений.

Елена глубоко и долго вздохнула, а потом тихо произнесла:

– Это все, чего я хочу… но, я думала… я думала, что Менелай должен меня возненавидеть. Он благородный, но он мужчина, а они гордые. Я думала, он захочет моей смерти.

– Если уж говорить прямо, он ваш раб. Кое-кто мог бы сказать, что он унижается ради женщины. Не мне это обсуждать.

В Елениной голове вихрем проносились бесчисленные мысли.

– Мы уходим сейчас? У меня есть время собраться?

Синон негромко засмеялся.

– Госпожа, не так-то просто выйти из ворот Трои под ручку с царевной Еленой. Мне и одному будет довольно сложно отсюда выбраться. Нет, вы останетесь здесь еще на некоторое время. И поможете нам осуществить план.

Еленина эйфория прошла.

– План?

– Ну конечно. Вы должны будете продемонстрировать нам свою добрую волю. Менелай-то, вероятно, вам доверяет, но почему это должны делать ахейцы? Если преуспеете в том, чтобы нам помочь, после падения Трои получите свободу.

– Это замысел Одиссея? – Этот плут всегда был на стороне Агамемнона или где-то рядом. Знал ли Менелай вообще о том, что Синон здесь находится?

Синон пожал плечами.

– Сначала вы должны доказать свою преданность с помощью небольшой проверки. А потом сможете сыграть свою роль в том, что мы называем Великим Обманом.

– Великим Обманом? Вы думаете, я доверюсь Одиссею – интригану и лжецу?

– Вот, значит, как вы рассуждаете? Похоже, я сказал слишком много. Возможно, вы все-таки преданы Трое и своему любовнику. – Синон снова надел на голову шлем. – Ваш муж будет разочарован. Желаю вам доброй ночи, госпожа.

– Подожди! – вскричала Елена, но ахеец уже размашисто шагал в направлении двери и колонного зала. – Вернись!

Через плечо Синон бросил:

– Вам нужно время на раздумья.

– Когда ты вернешься?

Ответа Елена не получила. Она поспешила к портику храма и вгляделась в темноту. Единственными, кого она увидела, были какие-то шумные троянские вельможи. Они обменивались шуточными тычками и с гоготом обсуждали свое намерение купить в городе женщин.