Гнев хозяина или насилие над дочерью. Положение Калхаса могло бы вызвать сочувствие, не будь он сам таким гнусным. Любовь к собственному ребенку была его единственной добродетелью, хотя с чужими отпрысками он не считался. Мой ребенок тоже прибыл в Трою по моему велению – не в качестве воина, а ради того, чтобы понаблюдать за битвами и понять, что требуется от мирмидонянского царевича. Когда бы ни бушевала битва на ахейской стороне реки Скамандр, Неоптолем неизменно наблюдал за ней с холма, наслаждаясь божественным видом смертельной схватки. К нему обычно присоединялся Калхас, чтобы читать знамения по происходящему на поле брани и парящим в вышине птицам. Неоптолем презирал скучные прогнозы провидца, но любил таскаться за ним по запекшейся крови после окончания сражения, когда Калхас осматривал раны и вывалившиеся внутренности мертвых и умирающих.

– Ты должен гордиться своим отцом. – Калхас искоса посмотрел на Неоптолема, пока они вдвоем стояли на холме, наблюдая за неразберихой внизу.

Я промелькнул перед ними на равнине, преследуя на своей колеснице Париса. Трусливый лучник спасался бегством – мчался туда, где ряды троянцев были гуще всего. Чуть раньше он стрелял по легким мишеням на краю поля боя, несомненно предвкушая, как расскажет о своей доблести Елене, чтобы ночью их соитие показалось еще сладостнее. Притиснутые друг к другу тела и грохочущие колесницы со взбрыкивающими, ржущими конями поглотили его, и теперь его лук стал бесполезен.

Неоптолем пожал плечами. Мой повод участия в сражениях – идея о ценности чести и репутации, которую я пытался ему внушить, – был моему сыну непонятен. После каждой битвы я заставлял его рассказывать, что он видел в тот день, и, хотя Неоптолем почти не замечал, кто победил или потерпел поражение – союзники или враги, мог всегда в подробностях описать самые страшные зрелища. Пока он жил в Скиросе, отправленный мной туда пожилой наставник обучал его пользоваться оружием в благородном бою. Но сын остался тем же мальчишкой, мучившим слуг игрушечным оружием.

Его внимание было приковано к Парису в ужасной накидке из леопардовой шкуры, которая делала его заметнее. Парис всегда надевал ее в бой. Это украшение принесло ему больше насмешек от своих, чем от ахейцев. Клятвопреступник отчаянно искал путь к спасению, спрятавшись за сражающихся на мечах воинов среди нестройных рядов троянских колесниц.

– Куда подевался Ахиллес? – воскликнул Калхас.

Моя колесница исчезла из виду. Она появилась снова, и в ней стоял только мой колесничий Автомедон.

Неоптолем вытянулся, пытаясь отыскать меня среди драки, которая тем временем становилась все ожесточеннее. Он топнул ногой. Может, я пал среди врагов и никто из мирмидонян не сумел мне помочь? Величайший из ахейцев лежит поверженный в пыли, а он все пропустил?

– Вон он! – заорал Калхас. Другой аристократ, не Парис, распростерся передо мной, в мольбе обнимая за ноги. Провидец усмехнулся. – Лучник сбежал, как девственница во время осады. Если подумать, так ему это, может, и нравится.

– Убей его, – пробормотал Неоптолем, сверля меня взглядом.

По сигналу мой товарищ поднял сдавшегося и увел с поля боя.

Тонкие губы сына скривились. С момента приезда в Трою он видел, что я брал в плен за выкуп больше, чем любой другой ахеец. И ему не приходило в голову, что ни один другой ахеец не поверг столько троянцев – благороднейших троянцев из самых богатых семейств. Мой сын считал, что на меня повлиял Патрокл со своим состраданием, и ему ужасно не нравилось, что наш кузен дожидается в лагере, когда к нему поступят пленники, чтобы заняться их ранами.

Неоптолем вовремя отвлекся от захваченного мной троянца и увидел, как брошенное копье пронзило незащищенную грудь троянского пращника. Пораженный пращник отшатнулся назад и был выпотрошен ахейским мечом.

– На этого я бы взглянул, – произнес Калхас.

– Вперед. Тебе никто не мешает.

Провидец засмеялся.

– Но это все равно не так важно, как ранение в бедро, которое получил накануне его господин, Гектор. Так что теперь он сможет растить только лошадиное потомство.

– Какое мне дело до Гектора или его сопляков?

Калхас вскинул свои косматые брови.

– Разве не понимаешь? Гектор – Оплот Трои. Твой отец жизнь бы отдал за то, чтобы его сразить так же, как Гектор – твоего отца.

– Ахиллес убьет Гектора и скормит псам.

– Кто бы его ни убил, к Гектору отнесутся достойно. Ахейцы его уважают. Они понимают, ради чего он сражается. Когда он падет, прозвучат радостные крики, а воронов не будет.

– Тогда было бы лучше, чтобы умерла Елена. Когда ахейцы ее схватят, она будет делать то, что делают шлюхи. – В безжизненных серых глазах мальчика заплясала искорка. Он уже не видел воинов, схватившихся на равнине не на жизнь, а на смерть. – А потом они полюбят ее своими мечами.

– Ты думаешь, что мы сейчас воюем ради мести какой-то женщине?

Неоптолем не ответил. Его не интересовали ни торговые маршруты или дань, ни погоня за славой или подобные вещи, о каких болтают предводители. Лишь одно вызывало в его венах лихорадочное возбуждение – созерцание смерти. Он отвернулся. Рот его приоткрылся, щеки раскраснелись. Не произнося больше ни слова, Неоптолем отправился в лагерь.

Из нашего домика лилось мелодичное пение. То пела Ифис, подруга Патрокла, которая делала это, только если думала, что рядом никого нет. Дверь была приоткрыта, чтобы в помещение проникал воздух. Неоптолем заглянул в щель. Ифис сидела на стуле и зашивала запасную тунику Патрокла, которую порвал пациент, вцепившийся в лекаря в предсмертной агонии. Мальчик завороженно слушал, представляя, какие еще звуки могут слетать с губ этой тихой женщины.

Он уже перешагнул порог домика, когда услышал совсем рядом короткий лай. Из соседствующей с домиком палатки выскочил тощий пес, уселся и принялся чесать задней лапой мохнатое ухо.

Неоптолем ухмыльнулся.

– Привет, дружище.

Лапа зависла в воздухе. Уши навострились. Слезящиеся глаза пса загорелись, и он побрел к Неоптолему. Плюхнувшись набок, подставил мальчику свой впалый живот.

Неоптолем изучал взглядом своих холодных глаз тощее тело собаки и задержал его на выступающей грудной клетке.

– Умница. Давай-ка посмотрим, как можно утолить это желание.

* * *

Повосхищавшись брызгами и пятнышками на испачканных руках, Неоптолем неохотно их вымыл. Он смотрел, как розовеет вода в глиняной чаше, и в голове у него зрел план. В лагере был только один человек, которого он презирал больше, чем Патрокла, – человек, которого он считал еще более малодушным, – так называемый главный командующий армией, вечно сидевший в своем укрытии, в то время как остальные сражались.

Неоптолем не верил рассказам воинов о воинской доблести Агамемнона. А что до вызывающих трепет, жутких песен, которые пели сказители на Скиросе, о том, как изгнанный Агамемнон отвоевал Микены у отобравших его трон родственников, то теперь их для него не существовало.

По слухам, Агамемнон мог в любой день объявить об окончании войны, поскольку был уверен, что им не победить. Этот занудливый болтун царь Нестор из Пилоса созывал совет командующих, куда Агамемнон обязан был явиться. Несмотря на то что микенская часть войска из-за отсутствия нормального командования сражалась без энтузиазма, мало кому из царей хотелось возвращаться домой, не получив за многолетние тяготы ничего, кроме того, что их дома на долгое время остались без боеспособных мужчин.

Настало время для уклоняющегося от сражений микенского царя узнать, что о нем думает Неоптолем. Совет даст мальчику возможность пробраться в жилище Агамемнона и подложить потроха песика ему под подушку – подходящий подарок для труса, соответствующее наказание за неуважение к величайшему из ахейцев, от чьего семени произошел Неоптолем, отцу, которого однажды Неоптолем намеревался превзойти по части кровопролития. Все его тело сотрясалось от необычной сладостной дрожи, когда он представлял себе шок Агамемнона после обнаружения его подарочка.

Понимая, что Патрокл пристально за ним наблюдает, Неоптолем сгорбился, словно пятящийся к своей ракушке краб, и с нарастающим нетерпением стал дожидаться начала совета.

Когда время пришло, он выскользнул из укрытия и под покровом темноты воровато прокрался к микенской части лагеря. Возле жилища Агамемнона он остановился и приложил ухо к двери.

Внутри оказались мужчина и женщина.

Неоптолем выругался про себя. Разве Агамемнон не избавился от своей рабыни, отдав ее низкорослому простолюдину Терситу? Но характер мужского кряхтения было ни с чем не спутать. Мальчик бесчисленное количество раз слышал подобные звуки возле палаток воинов, и часто они сопровождались приглушенными женскими вскриками.

Он слегка приоткрыл дверь. На кушетке лежала девушка, а между ее бедер был Агамемнон. Одной рукой он зажимал ей рот, а второй шарил по ее телу. Через несколько мгновений Неоптолем узнал искаженное лицо девушки: подруга Патрокла, дочь Калхаса. Он с восхищением наблюдал за происходящим, пока Агамемнон не начал конвульсивно содрогаться.

Нептолем выпустил из рук свой мешок, и тот с влажным хлюпаньем приземлился на вытоптанную траву. Оставив свой план, мальчик вернулся в мирмидонянский конец лагеря. В своем воображении он развлекался насилием над девушкой, только теперь ее потрясенные глаза смотрели не в лицо Агамемнона, а в его.

* * *

Воины качали головами, и провидец с мертвенно-бледным лицом шел дальше.

После возвращения с совета Нестора Калхас обнаружил, что дверь его домика сломана, а его ребенка там нет. Он поспешил к укрытию своего хозяина, по дороге сожалея, что послушался приказа Агамемнона и задержался на совете после того, как микенцы, рассерженные критикой других царей, ушли.

– Здесь ты ее не найдешь, – издевательски усмехнулся Агамемнон, когда Калхас отпихнул раба у двери и потребовал, чтобы ему отдали Астиному. – Можешь и в другую комнату заглянуть, если хочешь, хотя я тебе советую посмотреть лучше у Ахиллесова кузена. Этот вечно отирается рядом с ней.

Отчаянным взглядом провидец окинул спальное помещение. Он подбежал к большому сундуку и поднял скрипучую крышку. Внутри оказались лишь юбки да туники. В бессильной муке он дергал себя за бороду. Мог ли кроткий Патрокл совершить такое преступление?

– Поторапливайся, – глумился Агамемнон вслед торопливо удаляющемуся Калхасу.

По пути к незнакомой части лагеря, где у нас, мирмидонян, была своя компания, Калхас опрашивал каждого, кто попадался на пути, и даже засовывал голову в чужие палатки. Никто не видел его дочери. Понимая его беду, люди тихо выражали провидцу легкое сочувствие, чего с ним еще никогда не случалось прежде, но их волнение в основном касалось пропавшей девушки.

Услышав настойчивый стук, Патрокл открыл дверь.

Провидец раздраженно махнул рукой еще прежде, чем мой кузен успел что-нибудь сказать.

– Это не визит вежливости.

– Но ты ведь сядешь? – предложил Патрокл.

– Нет. Где Астинома?

Патрокл нахмурился.

– Не здесь. Успокойся, дружище. Она пропала? Где ты уже искал ее?

– Везде! – Калхас прожигал взглядом Патрокла, пытаясь узнать правду о ее местонахождении. Он понурился, внезапно сделавшись совсем старым и уставшим. – Ее кто-то забрал.

Я отложил лиру и посмотрел на него с кушетки.

– На кого ты подумал? Разве ты способен на нежные чувства к беззащитной девочке? Убирай свою грязную тушу из моего дома.

– Ахиллес! – укоризненно одернул меня Патрокл.

– Не нужно было пускать сюда этого мерзавца.

Калхас поднял свои заскорузлые руки.

– Я ухожу. Но ты ее видел?

– Нет. Убирайся.

Патрокл положил ладонь на руку Калхаса.

– Я пойду с тобой. Чем больше народу будет ее искать, тем лучше. А ты что, Неоптолем? Поможешь нам?

Сидевший на стуле в углу убежища Неоптолем зевнул и вызывающе медленно потянул свои тонкие руки.

– А мне и не надо. Я знаю, где она.

Калхас бросился через всю комнату и вцепился в его костлявые плечи.

– Где? – Он затряс его. – Отвечай!

Серые глаза моего сына смотрели отстраненно.

– Когда я последний раз ее видел, она была под Агамемноном.

Калхас покачнулся. Патрокл несколькими широкими шагами пересек комнату и подхватил его. Он усадил провидца на вторую кушетку.

– Но я там был, – промямлил Калхас.

– Принеси вина, – велел Патрокл Неоптолему.

Мальчик не шевельнулся. Я с отвращением воззрился на него, и его серые глаза сверкнули.

К Калхасу вернулась его неистовая энергия; он оттолкнул Патрокла и кое-как поднялся на ноги.

– Не надо мне вина. Мальчик пойдет со мной. Он свидетель тому… что бы там ни произошло.

Неоптолем приподнял одну бровь, делая вид, что раздумывает.

Калхас издал сдавленный звук и бросился из дома в темноту ночи, а его спутанные волосы развевались у него за спиной.

– Вставай, – велел я Неоптолему.

Он с ухмылкой подчинился.

Калхас никак не отреагировал, когда мы его догнали. Никто из нас ничего особо не говорил на протяжении долгого пути до жилища Агамемнона. Калхас несколько раз споткнулся в темноте. Он не обращал внимания на подставляемую Патроклом руку и его негромкие слова поддержки.

– Не теряй голову, – предостерег его Патрокл уже на месте.

Дверь нам открыл сам Агамемнон, нагой и улыбающийся. Из-за его плеча была видна Астинома, стоящая рядом с ванной.

– Ты вернулся, Калхас? Разве я не говорил тебе, что ты ее не найдешь? Ты искал не в том сундуке. – Он двинул рукой в сторону маленького сундучка, в котором едва ли мог поместиться связанный ребенок. – Да, я бы тоже там не посмотрел.

Как только Калхас ринулся к девушке, Агамемнон преградил ему дорогу.

Провидец закричал в праведном негодовании:

– Именем Пеана, которому принадлежит моя дочь, отпусти ее!

От его крика тело Астиномы дернулось. Вода выплеснулась из кувшина, который она держала. Лицо девочки было смертельно бледным, несмотря на поднимающийся от ванны горячий пар. Ее похититель, волосатый, как медведь, подобрался к ней и обхватил за едва наметившуюся талию. Ущипнул за щеку. На бледной коже Астиномы осталось багровое пятно.

Дыхание Калхаса участилось.

– Господин, умоляю. Вы ведь разумный человек. Верните ее мне. Она мое единственное дитя.

– Твое единственное дитя? – усмехнулся Агамемнон. – И ты полагаешь, что это делает ее особенной?

– Господин, я умоляю, не наказывайте ее за то, что, по-вашему, сделал я. Я всего лишь истолковал знамения богов.

– Именно. Истолковал.

– Это была воля Великой Артемиды! – воскликнул провидец.

Агамемнон резко дернул Астиному, еще крепче прижав ее к себе. Она чуть не выронила кувшин.

– Ты испытывал на мне свою власть, ты, кусок дерьма. Ты не оставил мне выбора. У меня не было выбора!

Я услышал достаточно.

– О, выбор у тебя был, – сказал я, переступая через порог. – Не думай, что можешь снять с себя вину.

Агамемнон злобно уставился на меня.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Как раз я имею, – ответил я. – Ты омерзителен, Агамемнон. Какую песню о твоих деяниях сложат поэты! Ты подкинул еще больше пищи для отвратительной поэмы о доме Атрея. Ты выбрал Трою – собственный интерес.

Агамемнон метнул взгляд прищуренных глаз на Калхаса.

– Я ничего не рассказывал о той ночи, – сказал провидец.

– Тебе и не нужно было, – ответил я. – Я все видел! Вы вместе совершили злодеяние в ту ночь в Авлисе. Скажи, Агамемнон, ты убил свою дочь сразу, как только она приехала, или провел с ней несколько дней?

Агамемнон уставился на меня, разинув рот.

– Представь себе ее чувства по дороге в Авлис, ее веру в ложь отца. Она с замиранием сердца воображала себе собственную свадьбу. Она думала, что будет моей невестой. Представь себе ее волнение в момент, когда она шла к алтарю, веря, что переступает порог девичества и становится женщиной. Но вместо этого она пересекла черту, отделяющую жизнь и надежду от лютой смерти. Орудовать ножом мог и Калхас, но неужели ты думаешь, что твоя жена когда-нибудь простит тебя, Агамемнон? За то, что теперь тобой безжалостно убиты двое ее детей.

Агамемнон сглатывал поднимающуюся желчь.

– Почему… почему ты ничего не говорил?

– Одиссей пригрозил убийством, если я заговорю.

– Кого он грозился убить, отец? – решительно спросил Неоптолем.

– Моего дорогого отца, и он бы это сделал – и сделает, – как бы я ни пытался ему помешать. Когда я думаю о том, что Пелей один во Фтии, живет, страшась моей смерти, а я здесь, в чужой стране, мщу за оскорбление, нанесенное другому…

Агамемнон вздохнул от жалости к себе.

– Ахиллес, разве ты не видишь? Мы с тобой спрашиваем себя об одном и том же: что мы здесь делаем? Если бы я не относился к своим родным с такой ответственностью, я бы давно отправился домой. Но для чего оставаться тебе?

– А ты бы хотел, чтобы я уплыл домой, да? Не смеши меня! Я сражаюсь за честь – за ту честь, которую ты покрыл позором, когда, прикрывшись моим именем, убил свое невинное дитя.

Агамемнон закрыл глаза и выдавил несколько слезинок.

– Ни один долг перед богами не вызывает большего отвращения, но я не мог отменить поход и опозориться перед всеми ахейцами. Армия могла бы восстать против меня, если бы я отправил всех из Авлиса по домам. Я бы потерял все, что имел, и все, чего хотел добиться. – Глаза его резко открылись. – Почему ты не подбежал к Калхасу в ту ночь? Почему не попытался спасти Ифигению? И еще винишь в этом меня?

– Я себя никогда не прощу. Я вижу ее во сне. И каждый раз подвожу.

– Ахиллес, послушай. Я никогда не давал приказа хоть как-то, в каких-то обстоятельствах навредить твоему отцу. Все это полностью дело Одиссея. Но что касается меня, то Пелей может жить долго, как бессмертные, если ты будешь молчать.

– Некоторые вещи не подвластны даже тебе. Но не беспокойся: я сохраню твою грязную тайну. У меня нет выбора. А что до тебя, то у тебя он есть. Поступи правильно хотя бы раз. Астинома обещана Пеану. Верни ее на попечение отца.

Заморгав, будто и думать о ней забыл, Агамемнон повернулся к девушке. Он убрал руку от ее талии, но она осталась стоять без движения, как ледяная скульптура, и взгляд ее застыл в какой-то точке на стене.

– Бедное измученное дитя, – сказал я. – Ступай к своему отцу, если сможешь терпеть его после услышанного.

Она упала на колени, свернулась в клубок и ударилась лбом об пол.

К Агамемнону постепенно вернулось его самообладание.

– Она остается здесь. Пеану она теперь не нужна. Непорочная жрица? Она не чище, чем мои фекалии. Посмотри на себя, Ахиллес, ты стараешься спасти дочь жреца, потому что не спас мою. Он убил Ифигению и обещал мне возместить ущерб собственной девчонкой, когда придет время. – Он взял Астиному за волосы и заставил подняться на ноги. – Мне наскучила эта болтовня. Убирайтесь отсюда, все.

Моя рука сжалась вокруг рукоятки кинжала, торчавшего из ножен на поясе.

– Давай, отец, убей его! – потребовал Неоптолем. – Он тебя опозорил.

Патрокл схватил меня за запястье.

– Безумие. Подумай о своем отце.

Он был прав, как всегда. И мне нечего было сказать. Разъяренный, я развернулся на пятках и вышел из жилища негодяя, бросив взгляд на Неоптолема, чтобы следовал за мной. Мальчик презрительно ухмыльнулся, но послушался.

Патрокл поддерживал провидца, которого не держали ноги.

– Ты побудешь у нас, – сказал он ему.

– Если переступит порог моего жилища, – сказал я, – я перережу ему глотку, как он перерезал Ифигении.

– Тогда сегодня я останусь с ним.

Пальцы Неоптолема как-то неестественно, словно птичья лапа, сжали мое предплечье.

– Отец, ты должен его убить. Он тебя обесчестил. Он воспользовался твоим именем, чтобы обмануть дочь Агамемнона.

– Он уже несет наказание. До конца своих дней он будет горевать по Астиноме, – ответил я. – Вот тебе предсказание, провидец: твоя дочь уже никогда не украсит твоего очага. Она больше не будет с любовью готовить тебе еду или чинить одежду. В день твоей смерти она не смажет твое тело и не украсит волосы миртом. Она даже не узнает о твоей смерти.

Неоптолем ничего этого не понял.

– Не трать больше одной ночи на сочувствие ему, – сказал я Патроклу. – Прибереги сострадание для Астиномы.

– Спокойной ночи, Ахиллес, – ответил Патрокл, открывая сломанную дверь жилища Калхаса. Я отправился в мирмидонянский конец лагеря, и следом поплелся мой хмурый сын.

В голове у меня засел важный вопрос, который я никак не мог задать Неоптолему: почему он не рассказал об изнасиловании девочки сразу?