В военном лагере дитя расцвело и превратилось в девицу. Домом Астиноме стало деревянное строение, которое она делила со своим отцом; стояло оно в центре целого моря шатров и палаток, защищенных земляным валом и утыканным кольями рвом. Девочка уже почти не помнила широких улиц Трои и шелестящих листвой деревьев, священных рощ у цитадели, где она поклонялась богам, теперь ставшим для нее иноземными, и высоких трав на заливных лугах, щекотавших ей ноги, когда она собирала полевые цветы. Пока была маленькой, Астинома играла босиком на траве с проплешинами, расположившись возле своего укрытия. Одна. Потому что отец не позволял ей путаться с оборванными детьми лагерных женщин. Иногда ей смутно вспоминался аскетичный особняк в Трое. Она жила там с отцом до тех пор, пока они не сбежали в ночь. Ей не нравилось думать об этом.

Лагерная жизнь могла бы показаться Астиноме одинокой, но воины были добры к ней, и она обучалась священному искусству врачевания у Патрокла и главного армейского лекаря Махаона, а также толкованию примет у отца. Больные и раненые подопечные говорили ей, что она напоминает им их собственных дочерей, которые росли без них. Но теперь, однако, они чаще отмечали ее прелестное личико и нежность рук.

Иногда Астинома страдала от отсутствия матери или подруг. Существовали вещи, которые она не могла обсудить с отцом и о которых она пыталась неловко расспросить у Махаона. Она подслушала, как женщины в лагере шептались о какой-то скверне, которая образовывалась внутри женского тела и выходила из него, и вот она с нею столкнулась. Астинома понятия не имела, какие ритуалы необходимо провести для очищения и предотвращения распространения этой скверны. Махаон от ее вопросов разволновался и посоветовал обсудить это с лагерными женщинами, за что отец ее непременно бы наказал.

Однако отец согласился с необходимостью ее общения с Патроклом, а у Патрокла ей могла представиться возможность переговорить с Брисеидой или Ифис.

– Астинома, очень рад тебя видеть. – Патрокл взял ее за руку, завел в шатер и усадил на кушетку. Если бы с подобной фамильярностью себя повел любой другой мужчина, она бы оскорбилась. – Женщин ты не застала. Они ушли за водой. А Ахиллес, конечно же, на равнине. Сегодня бой какой-то бесконечный.

– Так и есть, – отозвалась Астинома.

– Верно. И что же привело тебя сегодня? Не подумай, что я не рад.

Девушка закусила губу. Она изучала сложенные на коленях руки.

– Да ничего особенного.

Патрокл сел на противоположный край кушетки, склонил голову набок и внимательно на нее посмотрел.

– Ты здорова?

– Я… наверное. – Она разгладила воображаемую складку на тунике. – А твой кузен Аякс? Я встретила его, пока шла сюда. Разве он не поранил вчера лодыжку? Он уже нагружает ее.

– Поранил. Нам остается только радоваться, что это всего лишь растяжение. Ахиллес – наш лучший боец, но Аякс на втором месте. Велю ему несколько дней не вставать.

– Не могу себе представить, чтобы он послушался, – рассмеялась Астинома. Она порой забывала, что этот застенчивый заикающийся гигант – гроза Трои. Уголки ее губ снова опустились. – Вы с Махаоном зашиваете людей, а они продолжают гнаться за смертью.

– Заслужившие репутацию никогда не умирают. Ты ведь знаешь, Астинома? Ахейцы, троянцы – все просто стараются дать сказителям пищу для песен.

– Они предпочитают жить в чужой памяти, чем состариться в кругу семьи. Хорошо хоть ты не воин, Патрокл. Ты станешь таким же старым, как Нестор, и люди будут восхвалять твою мудрость.

Патрокл задумчиво вздохнул.

– Да, но… что бы ни уготовили мне боги, я могу лишь надеяться, что люди, за которыми я ухаживал, меня не забудут. Их благодарные дети будут делать либации моей тени, когда я уйду, так что страдать от жажды мне не придется. Есть ведь что-то стоящее в том, чтобы помогать другим?

– Конечно, хотя я не думаю, что кто-то запомнит мою помощь. – Астинома снова засмеялась безо всякой горечи.

Патрокл на миг замолчал. Потом кашлянул.

– Я тут думал о том, что наверняка девушке приходится нелегко в этом лагере. Я имею в виду, расти… среди мужчин.

Астинома посмотрела ему в глаза и отвернулась.

– Не так уж и плохо.

– Агамемнон занимает все время твоего отца, а мы с Махаоном не всегда рядом. Послушай… мужчины когда-нибудь… тебя беспокоили?

Девушка наклонилась вперед.

– Ох, Патрокл! Не мужчины. Кое-что другое. Я сама. Какая-то скверна, которая приходит и выходит наружу.

Патрокл криво усмехнулся.

– Нет-нет, Астинома. Ты достигла определенной степени взросления. Если бы твоя жизнь сложилась иначе, ты бы отмечала это со своими матерью, тетками и сестрами. Поговори с Ифис и Брисеидой. Они тебе помогут. Но, Астинома, будет лучше, если ты больше не будешь ходить к своим пациентам одна.

Астинома нахмурилась.

– Мне надо оставаться в укрытии, когда… это наступает? Но разве больные уже не осквернены? И это неудобно. Мы, лекари, можем понадобиться, когда с равнины поступает столько раненых.

– Я не то имел в виду. Ты растешь в странном мире, Астинома. Здесь другие правила, и женщине тяжело уклониться от ухаживаний мужчины.

Астинома от удивления приоткрыла рот.

– Я думала, ты лучшего обо мне мнения.

– Ты молодая женщина.

– И я никогда не предам своего бога. Отец отдал меня в услужение к самому врачевателю Пеану. Я никогда не пойду замуж за мужчину.

– Иногда решение принимает мужчина.

Гладкий лоб девушки сморщился. Никакой мужчина ведь не мог сделать ее своей женой без разрешения ее отца? И даже если бы папа передумал насчет партии для нее, он бы наверняка сначала получил согласие царя Агамемнона. Он советовался с Агамемноном во многих вопросах.

– Послушай, я не хотел тебя пугать. Мужчины тебя уважают, но тебе нужно быть осторожной.

Это ведь троянцев нужно бояться? С ахейцами она ведь на одной стороне. Ребенком Астинома представляла себе барахтающихся во рве троянских воинов, насаженных на пики, как гигантские человекорыбы. Ей порой казалось, что среди постоянного завывания ветра она слышит их стоны. Несмотря на свой страх, ей всегда хотелось помочь им, но ей не позволялось выходить за ворота с тремя засовами, за которыми лежала равнина. К тому же за ахейский ров и защитный вал хотели пробраться троянцы. Если бы это им удалось, то обитателей лагеря они бы не пожалели, даже таких невинных, как Астинома.

– Сейчас мне пора на обход, – сказал Патрокл. – Завтра ты сможешь пойти со мной, а после поговоришь с Ифис и Брисеидой. Идем, я провожу тебя к твоему укрытию. Мне все равно придется зайти к Агамемнону.

Астинома внутренне поежилась, как это случалось всегда при упоминании имени вспыльчивого главнокомандующего армией. Но она научилась сохранять бесстрастное выражение лица ради папы.

– У него очередной приступ дурного настроения, – продолжил Патрокл. – Говорит царям, что не считает победу в войне возможной и что нам нужно отплывать домой. Засел в своем шатре. У Махаона не хватает терпения с ним возиться. Он забывает, что Агамемнон не слишком-то терпим ко мне.

Выйдя из укрытия, они чуть не столкнулись с Аяксом Великим, который ковылял туда-сюда между рядами полевых укрытий с забинтованной лодыжкой. Махаон, весь красный, гонялся за ним, браня и увещевая.

– Отдохнуть? В могиле наотдыхаемся! – орал на главного лекаря Аякс.

– Хватит, кузен, – крикнул ему Патрокл. – Чем скорее дашь ноге отдых, тем быстрее она пройдет.

– Но, Патрокл, все сражаются. Ахиллес на равнине, а я все пропущу.

– И как ты собираешься сражаться сейчас? Сделай одолжение, не порти себе репутацию. Подожди, пока снова вернешься в форму.

Аякс прекратил свое неуклюжее передвижение. Вздохнул.

– Наверное, ты прав.

Махаон облегченно улыбнулся Патроклу и увел расстроенного воина прочь.

Патрокл с Астиномой продолжили путь в микенскую часть лагеря. Они мало говорили, и им было хорошо просто молчать. Возле домика Астиномы Патрокл попрощался с девушкой. Приближаясь к дому Агамемнона, он обернулся через плечо и состроил гримасу.

Главнокомандующий появился из-за двери.

– О, это ты, Патрокл. Смотрю, ты проводил время с девчонкой провидца. Я поговорю с ним об этом. Зрелые девицы не должны якшаться с молодыми людьми. А она, подумать только, созрела, да?

Открывая дверь своего домика, Астинома с ужасающей ясностью поняла, что Агамемнон оценивающе на нее пялится.

– Покажи-ка мне свое личико, девица, – велел он ей.

– Простите, господин. Кажется, отец желает меня видеть.

– Я уверен, что не он один, – произнес Агамемнон.

Под звук его раскатистого хохота Астинома поспешно шмыгнула в дом.

* * *

Сложив на груди руки и скривив тонкие губы, Агамемнон слушал рекомендации Патрокла о распорядке дня, состоящем из теплых ванн, сеансов массажа и упражнений на свежем воздухе в качестве лечения от подавленности.

Главнокомандующий презрительно фыркнул.

– Понятно. В следующий раз пришлите Махаона.

Позже тем же вечером он приказал своей наложнице налить ему теплую ванну, а затем сделать массаж. С отвращением и страхом девушка взяла губку и душистое масло. На ее глазах хозяин погрузил свое мохнатое тело в глиняную ванну. Борясь с дурнотой, девушка улыбнулась и подошла ближе.

Глаза Агамемнона сузились.

– Что это у тебя на лице?

– Сурьма, – ответила рабыня, вспомнив новое для себя слово, – и краска для губ. Чтобы быть красивой.

Агамемнон выхватил у нее из рук губку, окунул в ванну и швырнул обратно ей.

– Сотри это. Всё.

Как можно скорее она сделала то, что от нее требовали. Губка царапала нежную кожу под глазами.

– Теперь хорошо?

– Да, да. Мой меня, пока вода не остыла.

Она начала осторожно тереть ему шею. Когда его широкие плечи начали расслабляться, а глаза закрылись, она едва не вскрикнула от облегчения.

Внезапно плечи Агамемнона напряглись, щеки раздулись.

– Чем это воняет? – Повернувшись и вытянув руку, он схватил ее за шею. – Это не для шлюх! Этим душится моя жена.

Он так резко отпустил ее, что вода выплеснулась из ванны, девушка поскользнулась и упала навзничь. Низ позвоночника прострелило болью, от которой у нее из глаз брызнули слезы.

На протяжении нескольких недель у девушки никак не получалось угодить хозяину и понять, что она делает не так. Она была почти ребенком, когда ахейцы напали на ее родной город и нашли ее, трясущуюся, в чулане дома, который занимала ее перерезанная семья. Ее увезли в Трою и определили в услужение к Агамемнону. Долгие месяцы он не мог получить удовольствия из-за леденящего ужаса, который испытывала девушка, хотя он всегда разговаривал с ней ласково и хвалил. Она продолжала чувствовать себя так, словно с каждым толчком он разрывал ее на части, и в какой-то момент поделилась этим с кем-то из лагерных женщин. Они посоветовали ей как-то приспособиться, стараться быть привлекательной, иначе Агамемнон мог от нее отказаться. Женщины предупредили ее, что бывают хозяева и похуже, но ужаснее всего было оказаться лагерной потаскухой, вообще не имеющей постоянного хозяина. Ее научили, как можно ублажать мужчин.

Агамемнон поднялся из ванны весь мокрый.

– Им нужно было оставить тебя гнить в Хрисе.

Несмотря на то что девушка еще продолжала изучать его язык, название родного города она узнала. Она часто заморгала, силясь не расплакаться. Нельзя было сердить его больше, чем она уже рассердила. Девушка подползла к нему, не в силах подняться на ноги, и встала на колени у его ног. Собравшись с силами, она крепко зажмурилась и коснулась губами волосатого бедра Агамемнона.

От удара его ноги она растянулась на полу.

– Грязная шлюха! Мне давно надо было понять! – Он натянул на себя тунику, схватил девушку за волосы и поволок по полу в темноту ночи.

Она спотыкалась, стараясь успеть за ним. Его захват переместился на шею, заставляя несчастную пригибаться. Когда она попыталась поднять голову, чтобы понять, куда они идут, в поле ее зрения попали звезды. Ей удалось рассмотреть сидящих вокруг костра воинов. Низенький человечек стоял в центре и, завладев всеобщим вниманием, что-то вещал напыщенным тоном под гогот публики.

– Эй, ты! Похоже, изображаешь тут кого-то, – крикнул ему Агамемнон, и народ вокруг говорящего тут же притих.

– Господин? – бесхитростно отозвался рассказчик. – Нет, нет. Я просто поднимаю людям настроение.

– Ты же Терсит? Одиссей о тебе рассказывал. Он считает тебя пустобрехом.

– Ни за что, господин!

– Рад это слышать, потому что такое занятие, как распускание языка и высмеивание старших по положению, может довести человека низкого положения до виселицы.

На лбу коротышки выступили бисеринки пота.

– Я ваш преданный слуга, господин.

– Хорошо, потому что я щедр с теми, кто доказывает мне свою преданность. Я награждаю людей, которые пускают в ход свой острый язык мне на благо, и наказываю тех, кто использует его против меня. Ясно? – Он толкнул рабыню к воину. – Как тебе эта девчонка, а, Терсит?

Девушка попыталась прижаться к Агамемнону, но Терсит выпростал руку и обхватил ее вокруг талии.

– Нет, господин! – закричала она. – Оставьте меня! Я останусь с вами!

– Она твоя, – произнес Агамемнон. – Помни мою щедрость.

– Ваша благосклонность будет воспета поколениями, главнокомандующий, – выкрикнул Терсит вслед уходящему Агамемнону. Он понюхал девушку за ухом. – Ах, как же чудесно она пахнет!

Заключенная в объятия нового хозяина, девушка смотрела сквозь пелену слез, как удаляется Агамемнон. Он то и дело останавливался у разных палаток. Заглянув внутрь, он качал головой и двигался дальше.

* * *

Астинома старалась не уснуть, поскольку ей нужно было отпереть дверь, когда вернется отец. Глухой стук заставил ее резко стряхнуть дремоту. Удары по двери раздались снова, уже более настойчиво. Это был не особый отцовский стук. Она зажала уши. Если она не станет отвечать, то пришедшему рано или поздно придется уйти.

По двери чем-то ударили снизу – явно ногой. Дерево застонало; перекладина загремела. Сердце Астиномы сильно билось. Кровь шумела в ушах. Она уронила руки на колени.

– Калхас, впусти меня! – потребовал голос, несомненно принадлежавший хозяину отца, Агамемнону.

Астинома нехотя подкралась к двери на цыпочках. Она произнесла чуть громче шепота:

– Папы нет.

– Открой, милашка. Я подожду его внутри.

Отец запретил ей открывать дверь ночью, когда она была одна, даже Патроклу или Махаону.

– Мне не позволено.

– Ну хватит уже, я ведь хозяин твоего отца, а значит, и твой тоже. Ты можешь идти обратно в постельку, я тихо посижу.

Астинома обхватила себя руками, во рту у нее пересохло. Чего хотел бы от нее отец? Подвергнуться риску оскорбить его хозяина или послушаться Агамемнона? Она подняла перекладину и немного приоткрыла дверь.

Агамемнон тут же толкнул ее, распахнув. В мгновенье ока он оказался в домике. Его цепкий взгляд скользнул по ее распущенным волосам и метнулся на щиколотки под подолом туники.

– Разве ты не прелестна?

Щеки Астиномы запылали, хотя тело заледенело.

– Возможно, папа у Одиссея.

– Одиссей… – Агамемнон сузил глаза, но быстро перестал хмуриться и расплылся в неестественно широкой улыбке. Он подступил к Астиноме, она попятилась. – На самом деле я пришел к тебе, так что встань-ка на свет, хочу рассмотреть получше.

Ноги Астиномы вросли в пол. Агамемнон протиснулся мимо нее и схватил со стола лампу. Она сощурилась от жара, когда он поднес лампу к ее лицу.

– Красивая. Будешь сегодня моей хозяйкой. – Он отставил лампу, взял Астиному за плечи и подтолкнул к кушетке. Усевшись сам, похлопал себя по колену. Его юбка приподнялась, обнажая волосатое бедро.

– Вам нужно травяное снадобье? Я уверена, что Махаон…

– Не то чтобы это. Давай, делай, как тебе говорят. – Он потянул ее за руки и попытался усадить к себе на колени.

Охваченная паникой Астинома извернулась и плюхнулась рядом с ним.

– Ты же робкая малышка? Так и должно быть. Милая, не хочу тебя пугать, но я решил сделать тебя своей любовницей.

Астинома вскрикнула.

Агамемнон осклабился и стиснул ее грудь, будто проверяя плод инжира на зрелость.

– Лучше, чем ты мечтала, а? Ты тут была все это время, а мне до тебя и дела не было. А теперь ты в моих мыслях.

Астинома в отчаянии глянула на дверь, представляя, как ее распахивает отец.

– Ты девица целомудренная, это видно, – сообщил он ей. – Не бойся, я не стану думать о тебе хуже после того, как познаю.

Внезапно его руки стиснули Астиному, он налег на нее всем телом, и его зубы заскребли по ее сжатым губам. Страх придал девушке сил. Она извивалась и вывертывалась. Каким-то образом ей удалось выбраться из-под него и встать на ноги.

Агамемнон удивленно таращился на нее.

– Ты что, не понимаешь, что это для тебя значит? Ты уже доказала свою целомудренность. Я буду хорошо к тебе относиться. Но ты должна подчиниться своему господину.

Отступая, Астинома врезалась в стол. Лампа замигала.

– Пожалуйста, мой отец вот-вот придет.

– Так ты из-за этого волнуешься? Мы пойдем ко мне. Там он нас не побеспокоит.

Агамемнон поднялся и сгреб Астиному. Его руки, казалось, были везде и сразу: щупали ее ягодицы, спину, горло. Когда они ухватились у нее между бедер, она онемела и смогла издать лишь какой-то скулящий звук. Астиноме казалось, что она вышла за пределы собственного тела, когда Агамемнон выволок ее из домика, пыхтя ей на ухо громче извечного троянского ветра, втащил ее в дверь своего шатра.

– Холодно? – спросил он, когда она, дрожа, встала посреди комнаты. – Ты удивишься, насколько быстро можно согреться, если снять одежду. – Он засмеялся своей шутке.

– Пожалуйста, отпустите меня, – прошептала Астинома, держа руками тунику, за которую он потянул.

– Ты очень чистая, но хватит учтивости.

Агамемнон схватился обеими руками за ворот ее туники и разорвал ткань. Получившийся при этом звук шокировал Астиному больше, чем крики с поля боя, которые ей иногда доводилось слышать из-за окружавшего лагерь рва с кольями.

– Стойте! Она отдана богу! – В дверях стоял ее отец с бледным лицом.

Вытянутые пальцы Агамемнона замерли.

– Господин, я обещал свою дочь Пеану, – продолжил ее отец с натянутым почтением. – Я знаю, что вы никогда не оскорбите бога по собственной воле.

Теперь, когда ее никто не держал, Астинома бросилась к отцу и спрятала лицо у него на груди. Он заключил ее в объятия.

– Если вы устали от своей женщины, выбор есть, – сказал отец.

– Твой бог не возражал, когда я забрал ее из вашего домишки, – сказал Агамемнон, овладев собой.

– Господин, она все, что у меня есть.

– Все, что у тебя было. Едва ли ты первый, кто лишился дочери. Твоя за мою, а? Это было бы справедливо.

Объятия отца стали еще крепче.

– У нас не было выбора, вы это знаете.

– Но я хотя бы не сделаю с ней того, что ты сделал с моей. Я буду дарить ей подарки. Ароматы. Красивую одежду. Тебе бы хотелось, правда, девица?

– Такие вещи ее не интересуют. К тому же… к тому же она не готова. Она нечиста.

– Нечиста? – повторил Агамемнон, поднимая голос. – Нечиста? Она мне не сказала, ведьма!

Астинома почувствовала, как отцовская грудь наполнилась глубоким вдохом.

– Полагаю, она не хотела вас оскорбить.

– Забирай ее в свою хибару тогда. Приведешь обратно, когда она очистится. И не смей ослушаться, провидец, иначе плохо будет вам обоим.

Продолжая крепко прижимать к себе Астиному, ее отец попятился к выходу.