Три года и даже больше. Вот во что вылился Агамемнонов быстрый набег на Трою. Мы коротали долгие дни, слоняясь возле своих палаток на продуваемом ветрами морском берегу. Иногда удавалось выманить врага из-за их неприступных стен для тщательно подготовленного сражения.

Мы, мирмидоняне, получали подкрепление из Ахеи. Мы грабили острова вдоль протяженного Эгейского побережья и селения в глубине страны. Мы составляли костяк армии, и этот статус вызывал больше зависти, нежели благодарности со стороны некоторых личностей. Но в силу моей привычки щадить поверженных врагов, если они об этом просили и были не против заплатить приличный выкуп, моя репутация все более укреплялась как среди ахейцев, так и среди азиатов. Побежденные до конца своих дней оставались живым доказательством доблести их победителя.

Мы произвели так много набегов, что все они слились в один. За исключением Лирнесса.

Это был город к востоку от горы Иды. Бывшему царю не удалось укрепить разрушающиеся стены, и мы нанесли удар прежде, чем его преемник успел начать это делать. Я до сих пор помню устремленный на меня застывший взгляд молодого царя. Он не мог поверить в происходящее, когда я порешил его прямо в тронном зале возле вырезанных на стенах богов. Я помню чувство, когда поставил ногу ему на грудь, чтобы выдернуть копье из его шеи. Удивительно, как надолго остаются с нами некоторые воспоминания.

Я оттащил его во двор, где в лужах крови лежали, раскинувшись, как пловцы, трупы его братьев. Воздух провонял мертвечиной. Я ходил от одного мертвого царевича к другому, оценивая стоимость их доспехов. В моих ушах все еще отдавались эхом их крики или, что скорее, то были крики, доносившиеся с верхних этажей, где пилийцы старого царя Нестора должны были вытаскивать попрятавшихся женщин, чтобы потом погрузить их на повозки. Во двор вывалили еще пилийцы под предводительством Антилоха, младшего сына Нестора.

Я снял шлем и взъерошил мокрые волосы. Пот покрывал щеки и шею.

– Все, что еще передвигается на двух ногах, отправляется на повозки, – сказал я пилийцам. – Трофеям вреда не причинять.

Антилох поддержал мой приказ. Он подошел к фонтану в центре двора, где мой колесничий, Автомедон, ополаскивал лицо и голову.

– Автомедон и Антилох, организуйте погребальные обряды для царя. – Вынесите его за стены и убедитесь, что никто его не осквернит.

– А его братьев? – спросил Автомедон.

Я нагнулся и закрыл глаза царевичу.

– Их нужно раздеть, и пусть дворец станет их могилой.

Мои мирмидоняне восприняли это как команду и принялись освобождать трупы от нагрудников тонкой работы, кинжалов и остроконечных мечей. Увидеть эти трофеи после возвращения в Трою им вряд ли пришлось бы. Ахейское собрание наградило бы ими так называемых «лучших людей» – царей, которые никогда не принимали участия в набегах, однако прибывших из самых известных цитаделей. Агамемнон оставит все самое соблазнительное себе, хотя единственное, что он делал, это охранял берег залива от чаек в наше отсутствие. Остатки должны были выставить напоказ перед армией в качестве посула будущих наград, чтобы скучающие по дому люди не подняли мятеж.

Мирмидоняне и пилийцы методично выносили из дворца все ценное и сгоняли на задний двор новоиспеченных рабынь.

– Сегодня вы храбро сражались, – сказал я им и указал на повозки, нагруженные награбленным. – Вы снова доказали, что достойны, и я настаиваю на том, чтобы каждый из вас получил награду. – Я подождал, пока стихнут одобрительные возгласы. – А теперь превратите дворец в огромную могилу, чтобы никто не сказал, что мы бесчестим мертвых.

Работы по доставке дерева и сооружению во дворе погребального костра продлились далеко за полдень. Разоренные залы наполнили всем, что могло хорошо гореть и не представляло никакой ценности: старой одеждой, подушками, циновками, коврами, высушенным навозом. Потом я приказал людям в последний раз осмотреть дворец, не осталось ли там выживших или ценностей, вывести повозки с переднего двора и в довершение велел поджечь дворец.

Воины с головнями в обеих руках сновали по лестницам. Внутри глинобитных стен будет полыхать как в печи. Я вернулся в тронный зал, где убил молодого царя Минеса, и поджег коврик с бурыми пятнами высохшей крови царя. Потом поджег деревянные троны его и царицы. Как недолго просидел здесь Минес. Я представил себе его царицу, как она сидит с ним рядом и смотрит на террасы, где ее женщины стоят, смеясь или слушая, или проходят мимо, направляясь на свидания. Эти самые террасы должны были вскорости обрушиться и образовать могильный курган для придворных, чьи тела лежали по всему залу. Вздохнув, я вышел обратно во двор.

Когда погребальный костер царевичей хорошо разгорелся, я приказал мирмидонянам и пилийцам покинуть дворец.

Автомедон, проходя мимо, слегка ударил меня кулаком.

– От такого костра у Зевса на небесах ноги разогреются! Жители Лирнесса не смогут сказать, что мы плохо с ними обошлись. Заметь, они вообще много сказать не смогут.

Я немного помедлил, завороженный завихрениями пламени погребального костра. Было жаль, что мертвые горят одни, что их женщины не смазали их тела, плакальщицы не оплакали и не принесли жертвоприношений. Хотя плача будет достаточно в повозках, и не только лишь по мертвым.

Когда жар стал невыносимым, я через коридор вышел в передний двор. И только тогда я обратил внимание на громкий рев пламени. Из некоторых окон на верхнем этаже вырывался дым, пламя облизывало оконные конструкции. На какой-то пугающий миг мне показалось, что вместо дворца Минеса от рук Одиссеевых приспешников горит дворец моего отца, в окне стоит Неоптолем, и его бесстрастное лицо озаряется оранжевым сиянием. Рот его открыт. Воздух пронзает крик.

Я услышал крик не детский, а женский. И метнулся обратно в коридор.

Во дворе дым был настолько густым, что мне с трудом удавалось различить очертания галерей наверху. Пламя любовно обвивало колонну у фонтана. Мое внимание привлек кусок желтой материи на краю чаши: вуаль. Я схватил ее, намочил и обернул вокруг лица.

С каждым новым шагом по лестнице непроходимая стена жара грозила преградить мне путь. Я едва добрался до середины, когда терраса на противоположной стороне двора с оглушительным треском рухнула в погребальный костер. На пол повалились тела людей и балки.

На верхнем этаже передо мной предстал ряд раззявленных дверных проемов. Я позвал, но рев пожара заглушил мой голос. Легкие жгло. Для чего я рискую жизнью ради одной чужеземки? Лучше оставить ее наедине с выпавшей ей судьбой.

По балконному поручню навстречу мне быстро подбиралось пламя. Глаза резало, и я, выбрав дверь наугад, ринулся к ней сквозь жар и дым.

В комнате появлялись и исчезали очертания тлеющих предметов: буфет, стол. Я упал на колени и пополз к окну. Мои пальцы запутались в ткани. Подол платья? Я пошарил вокруг. Рука? Щека и ухо.

Женщина лежала на боку. Ее веки подергивались. Сделав последний вдох через уже сухую вуаль, я сорвал ее со своего лица и обернул вокруг ее. Закинув ее безвольное тело на плечи, я, шатаясь, направился к выходу из комнаты.

На лестнице плясали клоки пламени. Ступеньки угрожающе стонали, пока я как можно быстрее пробирался во двор. С моей стороны погребальный костер уже погас; к нам, когда я быстро шел мимо, направляя остатки сил на то, чтобы выбраться из бушующего пламени, тянулись почерневшие руки и ноги.

Глаза резало, в горле першило. Шатаясь, как пьяный, я вывалился в передний двор. Ко мне бросились какие-то фигуры. Ноги подкосились. Я из последних сил положил женщину на землю, а сам рухнул рядом и перекатился на спину.

Надо мной согнулся Патрокл. Он поднял меня в положение сидя, и я лишь смутно осознал, что натужный кашель и рвотные позывы исходят от меня самого. Патрокл смочил водой из фляжки тряпицу. Приложил ее к моим разъедаемым дымом глазам, а к губам поднес фляжку. Я сделал несколько глотков в тщетной попытке смягчить горло.

Убрав тряпицу, я отвел руку Патрокла с фляжкой в сторону женщины.

– Дай ей.

Патрокл убрал вуаль с нижней части ее лица, и в этот миг женщина открыла глаза. В них была искра жизни – слабая, но была. Мое сердце сжалось. На какой-то миг мне показалось, что я услышал исходящий от ее волос аромат тлеющего тимьяна.

Автомедон и Антилох предложили отнести меня к повозке. Ухватившись за сильную руку Автомедона, я поднялся на ноги и что было сил оттолкнул его.

– Я пойду сам, – сказал я. – Мирмидоняне не должны считать своего предводителя слабым.

Мы покинули Лирнесс через разбитые ворота. Патрокл нес женщину, прижав ее к груди. Он подошел к повозке, полной раненых лирнесцев, но женщина извернулась и протянула руки ко мне. Она хрипло произнесла на аккадском:

– Останусь… с ним.

Я окинул взглядом ее измазанное сажей смуглое лицо. С какой стати ей хотелось остаться со мной? Я убил ее царя. Возможно, и мужа тоже. Я разрушил ее город. Если бы у нее была хоть капля здравого рассудка, она бы уползла от меня так быстро, как только могла.

Но куда бы она пошла? И к кому?

– В повозку ее, – велел я Патроклу.

На другой повозке я откопал накидку и набросил ей на плечи. Она смотрела на меня сквозь закрывающиеся веки.

– Ты моя, – сказал я ей. – Я Ахиллес. Как зовут тебя?

Она вздернула поникший подбородок, и глаза ее слабо блеснули.

– Брисеида. Вдова Минеса.

Царица Брисеида. Теперь моя рабыня. Как причудливо вьются и изгибаются дороги судьбы. Взгляд ее покрасневших глаз пересекся с моим, и в груди у меня появилось какое-то особое чувство. Я дал безмолвную клятву: если это будет в моих силах, больше ничего плохого не случится с этой женщиной, этой Брисеидой, у которой волосы пахли тимьяном.

Я вернулся к своей колеснице, и Автомедон взялся за вожжи.

* * *

Брисеида ни разу не спросила, мое ли копье поразило ее мужа. Она избавила нас обоих от мучительных признаний. Ахейское собрание одобрило мои притязания на нее, и она приняла положение, как и должно было быть. Боги непостоянны в своей благосклонности: женщина, которая когда-то отдавала распоряжения сотням рабов, теперь сама целыми днями чистила и мыла, готовила пищу, училась у Патрокла, как обрабатывать небольшие раны и лечить болезни мирмидонян.

Она сблизилась с Ифис, женщиной Патрокла с острова Скирос, которую он обязал отправиться с ним. Мы вчетвером провели вместе множество тихих вечеров в нашем укрытии. Пили, пели или разговаривали с друзьями. Брисеиде повезло больше, чем любой другой женщине в ее положении. Даже бывшие царицы не вольны выбирать себе хозяина, а она пожелала остаться со мной.

Сначала ее, по-видимому, смущала моя близость с Патроклом, но потом она, как и Ифис, поняла: то, что нельзя изменить, нужно принять. И он тоже проявил большое благородство, стараясь не сильно ее возмущать. Он сказал, что после войны я должен буду жениться на Брисеиде и вернуть ей прежнее положение. Скорее всего, я бы так и поступил. Политического влияния она бы мне не добавила, но мне нужна была жена и больше детей, а наши с ней судьбы, как мне казалось, были неразрывно связаны с того самого момента, когда я увидел ее в дыму горящей комнаты. Брисеида делила со мной ложе, давала добрые советы, и мне было приятно называть благородную бывшую царицу Лирнесса своей женщиной.

Женщины, может, и не могут выбирать себе хозяев, и немногим из них позволено выбирать себе мужей, но некоторые из них получают возможность выбрать возлюбленных. По слухам, многие ахейские жены так поступали, пока мы, мужчины, сражались в Трое. Измотанные и мучимые подозрениями мужья уже побежали из армии наводить порядок дома. Однако самый печально известный рогоносец, Менелай, так и не приблизился к своей цели по возвращению Елены. А армия – к контролю над Геллеспонтом.

Но как-то однажды шпион вернулся в наш лагерь с новостью из троянской цитадели – новостью, которая приводила нас в ужас уже давно. Боги явно показали, что они все же благословили Еленину неверность и благоволят Трое.

* * *

В жизни Елены еще не было дня счастливее и желаннее. Необходимее. Женщины подняли ее с родильного стула и медленно подвели к кровати, на которую она и опустилась, ликующая и измученная. Она дождалась, пока они закончат обтирать губками ее липкую кожу, а потом протянула руки, страстно желая снова прижать к груди своего ребенка. Она подержала его совсем недолго, и повитуха, жрица Камрусепы, перерезала глиняным черепком пуповину и забрала младенца, чтобы обмыть, запеленать с головы до ножек и произнести над ним заклинания.

Дверь комнаты открылась, и вошел Парис, спровоцировав возгласы ужаса у женщин.

– Что ты здесь делаешь? Выйди, выйди! – вскричала жрица-повитуха.

Парис одарил ее своей самой обаятельной улыбкой.

– Я здесь уже бывал. Разве ты не помнишь, о мудрая? Ты ведь принимала роды, когда я родился.

– Но ты давно не младенец! Эта комната осквернена. Ты разнесешь скверну по всему дворцу.

Он пригладил упавшую Елене на лоб тонкую прядь волос.

– Тогда лучше останусь здесь.

Эйфорию Елены сменило осознание. Воздух вдруг показался ей чересчур тяжелым. Пахло первоначалом.

– Тебе не следовало приходить сюда.

– Как я мог находиться где-то еще? Наш первенец. – Парис взял ребенка у растерявшейся повитухи и покачал на руках.

Елена с трудом приподнялась на локте, готовая наброситься на него за то, что держал ребенка недостаточно крепко, слишком грубо, чересчур неуклюже, но ей не пришлось. Он взял сына с такой уверенностью, сияя такой гордостью! Елену накрыла волна любви: это ее семья.

– Посмотри на него, – прошептал Парис. – Разве может быть на свете существо божественнее? Кроме его матери. Он твоя копия.

– Ты так думаешь?

– Абсолютно. О, Елена, как же долго мы его ждали.

– Что ж, не заставляй меня ждать еще дольше. Дай его мне!

Парис, смеясь, положил спеленатого младенца Елене на грудь. Она наслаждалась, чувствуя легкое давление младенческого веса, мягкость сморщенных красных щечек под ее пальцами.

– Вот подожди, увидишь, какие у него будут волосики, Парис. Много. Совсем как у тебя. А его крошечные ушки! Он идеален. Если бы я могла подарить тебе сто таких, я бы это сделала.

– У меня красивые, здоровые жена и сын. Чего мне еще желать!

Почти со смущением Елена сказала:

– Я подумала, что ты можешь назвать его Никостратом.

Парис поднял одну бровь.

– Ахейское имя?

– Оно означает «победоносная армия». Боги благословили наш союз. Ахейцы будут удручены, а троянская армия воспрянет духом. Твоя мать одобрит?

– Конечно одобрит. Перестань о ней беспокоиться. Теперь, когда у тебя есть ребенок, она тебе ни единого грубого слова не скажет. Жизнью тебе клянусь. Она не станет рисковать тем, что внук может затаить на нее обиду.

Елена внимательно изучала довольное лицо Париса. В самом ли деле так? Может ли многолетняя враждебность исчезнуть так запросто? Она погладила круглую щечку сына. Он зачмокал губами, и Елена поднесла его к соску.

Гекуба уже смягчилась по отношению к ней. Поскольку предсказатели заявили, что эта беременность сохранится до срока, Гекуба ежедневно справлялась о самочувствии Елены. В зале Лилий всегда проверяла, чтобы у нее были подушки, облегчающие боль в спине. Посылала к ней домой личную травницу со снадобьями от отекания щиколоток и головных болей.

Грудь выскользнула изо рта младенца. Его глазки крепко зажмурились.

– Смотри, смотри! Он зевает! – воскликнула Елена. Она подавила собственный зевок.

– Отдохни немного, любовь моя. Я посижу тихо. Сегодня ты заставила меня гордиться, ты и маленький Нико.

Глаза у Елены уже закрывались сами собой. По телу разливалось тепло, а Парис нагнулся и поцеловал ребенка. Его губы переместились на ее лоб и там задержались. Она удовлетворенно вздохнула. Наконец у нее есть все, о чем она мечтала. Все, чего она всегда хотела, находилось здесь, в этой комнате.