– Он славный мальчик. Однажды станет таким же, как папа. – Кассандра качала на коленке розовощекого малыша и ласкала губами его пушистые волосенки. Немного несмело она улыбнулась через его головку Елене. – Хочешь его подержать?

Андромаха бросилась к ребенку, вытянув руки.

– Дай его мне.

У Елены знакомо защемило в груди при виде того, как малыш устроился на руках матери. Его довольное гуканье ранило ее гораздо больнее, чем бесконечные колкости Андромахи.

Андромаха чмокнула мальчика в нос.

– Мужчин боги награждают победами в битвах, а женщин – здоровыми детьми. Они подарили мне Астианакта, чтобы я его любила и вырастила из него добродетельного человека, как полагается приличной матери.

Кассандра расправила воображаемые складки на юбке.

– Мы никогда не знаем, когда боги ниспошлют на нас свое благословение. – Она бросила застенчивый взгляд на Елену. – Никогда не надо отчаиваться. Пути богов непостижимы.

Елена выдавила из себя слабую благодарную улыбку. Благословение. Кассандра отвернулась. Маленькая начинающая жрица была одной из немногих членов Приамова семейства, кто никогда не относился к Елене с пренебрежением, как бы она при этом ни голосила в страхе за Трою. Порой она смотрела на Елену с такой жалостью, что Елена первой опускала глаза.

– Ты понимаешь их пути лучше, чем большинство людей, Кассандра, – сказала Андромаха. – Иные могли бы сказать, что ты просто ребенок, но именно поэтому твои речи так правдивы. Перед тем как нагрянули ахейцы, твой бог показал тебе нашу прекрасную равнину вытоптанной ногами чужеземцев, омытой кровью. Твои видения – это предупреждения, на которые мы должны обращать внимание. Бог показывает тебе, что худшее еще впереди, да?

– Пожалуйста, Андромаха, мама говорит, я должна слушать тех, кто в таких вещах разбирается. Мне не следует произносить вслух первое объяснение, что приходит в голову.

Андромаха несколько раз рассеянно шагнула, качая на руках Астианакта.

– Бедная маленькая Кассандра, но ты не одна страдаешь. Нет. Я тоже вижу ужасы. Мне кажется, Апалиунас посылает мне видения. – Она остановилась возле скамьи, на которой в одиночестве сидела Елена.

– Да? И что ты видишь?

Взгляд черных глаз Андромахи сделался отстраненным.

– Я вижу Ахею, хищную суку, которая наступает своими украшенными драгоценными камнями сандалиями на наших людей. Почва этой суки родит одни камни, поэтому она жаждет плодов чужого чрева. Ее рот, раззявленная ненасытная дыра, открывается все шире и шире, пока она не проглотит нашу землю.

Елена встала молча и резко и вышла из зала. Рыдание застряло в горле до момента, когда служанка Амата закрыла за ними дверь. Елена заставила себя проглотить его и выругалась.

– Тише, госпожа, они услышат, – сказала Амата. – Не давайте им такой радости.

– Какая разница? Что толку от моей гордости? Мне нечем гордиться.

– У вас есть мужчина, который вас любит.

– А у Андромахи есть Гектор. Все называют его Оплотом Трои. Она растит его ребенка. Люди ее любят. А меня ненавидят.

– Народ любит царевича Париса.

– Любил. Теперь о нем говорят, что он ленив и труслив. Они говорят, что боги прокляли наш союз бесплодием. Андромаха дала им царевича, а я – войну.

Амата погладила Елену по руке.

– Судьба может измениться в мгновенье ока. Нам обеим это известно. Отойдемте от двери, госпожа.

Елена вгляделась в лицо служанки, стараясь понять, пророчит та или ее слова порождены горькими воспоминаниями об убитом муже и разрушенном городе. Второе, решила Елена.

С тех пор как Парис, прижимая ее к себе в кровати, сообщил ей новость о беременности Андромахи, тоска Елены по ощущению жизни у себя внутри стала невыносимой. Ей уже доводилось испытывать подобное, но тогда она была им возмущена. Возмущена своим замужеством. Возмущена крушением своих надежд.

– Идемте. – Пальцы Аматы сжали ее руку.

– Она не разрешает мне даже взять его на руки, не позволяет дотронуться до волос. Она вырывает его у меня, как у вшивой нищенки, но при этом делает так, чтобы мне не удавалось его не видеть. Не позволяет няньке его унести.

Из-за двери послышались голоса:

– …Жестоко. Она чувствительна к таким вещам.

– Правда, Кассандра? Она же ненавидит детей. Иначе с чего бы тогда бросила своего?

Елена взяла Амату за руку, и они ушли. Нужно найти Париса. Он, верно, спит в их доме. Он всегда так делал днем, пока другие троянские царевичи сражались на равнине между реками Скамандр и Симоис. Он ведь точно может подарить ей здорового ребенка? Их тела подходили друг другу как никакие другие, не то что она и краснолицый пыхтящий Менелай. В Трое у нее уже дважды прекращались ежемесячные кровотечения, но оба раза несколько недель робкой надежды заканчивались несколькими месяцами душераздирающего отчаяния. Елена отворачивалась, когда Парис хотел ее обнять, потому что воспоминания о крови и слезах были еще слишком болезненны.

Но ребенок мог бы стать ее спасением, шансом искупления за все совершенные ошибки. Прекрасный мальчик, как Астианакт, только крупнее и еще красивее. Рожденный сын докажет семье мужа и их народу, что боги все-таки благословили их брак. Мальчик доказал бы это собственной матери.

В это время улицы Пергама были пустынны, даже несмотря на то, что в долине бушевала битва. Женщины сидели по домам, работали, занимались детьми и в страхе ждали возвращения своих мужчин. Седобородые старцы, обычно собиравшиеся на стенах поглядеть на битву, спасались от безжалостного солнца в храмах и домах. Одно только птичье пение и слышалось в Пергаме.

Дверь Елениного дома распахнулась при ее приближении. Она промчалась мимо привратника, поклонившегося ей в этой вызывающей замешательство троянской манере, и поднялась по лестнице во внутренний двор. Спальня оказалась пуста. Возможно, Парис все-таки сражается, отстреливает врагов по одному с помощью лука и стрел, засев на поле боя где-нибудь с краю. Этот способ заставлял Елену испытывать унижение и невыразимое облегчение. По словам Андромахи, которая слышала это от Гектора, ахейцы смеялись над Парисом за то, что он избегает опасности, как девчонка, пока другие мужчины его защищают. Троянцы, добавила Андромаха, поняли, что Парис боится не столько за свою жизнь, сколько за свое прелестное личико.

После беглого осмотра других комнат Елена вернулась во двор, где встретила любимого слугу Париса, красивого парня по имени Илу. Когда она спросила его о местонахождении хозяина, тот с сожалением покачал головой и скрылся, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Неужели Парис в самом деле там, на равнине, с другими мужчинами, где ему и должно находиться? Сражается, защищая их любовь, их поступки? Ей следовало гордиться, но, если она его потеряет… Елена представила, как Парис откладывает в сторону лук и надевает на себя сверкающие латы павшего противника. Наклоняется, разжимает пальцы мертвого врага и забирает у него копье. Теперь он собирается на поединок с Менелаем. С Агамемноном… Ахиллесом. Ох, пусть он окажется не на поле боя!

Вместе с Аматой Елена поспешно вышла из дома и отправилась к Дарданским вратам. Парис в сопровождении охраны мог выйти по какому-то делу в город. Там оказался стрельник, которому Парис благоволил и которого привычнее было видеть во дворце.

– Мой муж здесь не проходил? – спросила она у стражников.

Один из них, находившийся внутри башни, пробурчал:

– Какой из них?

– Да, проходил, царевна, – ответил другой.

– Куда он пошел?

Мужчина ухмыльнулся.

– Мне он о своих подвигах не докладывает.

Елена старалась отдышаться, а стражник тем временем отодвинул перекладину. Теперь она не решалась покидать Пергам. Когда Елена только приехала в Трою, люди кланялись ей, женщины подносили цветы. Сейчас некоторые из них предали своих сыновей, отцов и мужей погребальным кострам ради того, чтобы она могла наслаждаться обществом Париса в постели.

Ворота открылись, и за ними показался ее муж. Одетый не для битвы.

– Где ты был? – сердито спросила она.

Парис наклонил голову, указывая на стражников.

– Прогулка – это не то, о чем должна обязательно знать вся Троя.

– Ты гулял по городу один? Зачем так рисковать? С тем же успехом ты мог бы подставить свою грудь под меч Ахиллеса.

– Ты бы этого не захотела.

– Зато могла бы гордиться.

Парис нахмурился. Он увлек ее подальше от потешавшихся стражников. Амата тактично последовала за ними на расстоянии.

– Мне ведь позволяется иметь немного времени для себя? – пробурчал он.

– Если бы ты проводил больше времени со мной, мне бы приходилось меньше мучиться с твоими родственниками. И у нас уже могла быть своя семья.

– Ты говоришь скорее как нянька, чем как жена. Посмотри на себя, следишь за мной, бегаешь по улицам и привлекаешь к себе внимание.

Елена выдернула у него руку.

– Тебе и нужна нянька! Чем ты занимаешься весь день? Я никогда не знаю, где ты. Что я должна думать?

– А тебе обязательно весь день ко мне липнуть? Я не могу постоянно быть с тобой рядом.

– Понимаю. Мне нужно проводить время, развлекая своих многочисленных подруг.

Парис поморщился.

– Любовь моя… любовь моя, я знаю, что тебе тяжело. Продолжай общаться с моими сестрами. Однажды все изменится к лучшему. Идем, давай вернемся в дом. Я все тебе возмещу, как и всегда.

– Ты думаешь только об этом?

– Ты хочешь ребенка или нет? – Он воздел руки вверх. – Ладно, ладно. Я все равно устал.

– Устал? Так, значит, ты все-таки участвовал в бою? Как твои братья. Как любой другой здоровый мужчина в Трое. Старался искупить вину за наше преступление.

Парис застонал сквозь стиснутые зубы.

– Преступление? Если хочешь увидеть преступника, забирайся на стену. Посмотри на равнину. Сможешь увидеть там своего бывшего мужа.

– Менелая? И что же он сделал не так?

– Женился на тебе, на женщине, которая никогда бы его не полюбила. Женился на самой красивой женщине на свете – вот кто ты для меня, Елена. И он бы никогда не смог дать тебе то, что могу дать я. – Он прижал ее к груди, приложил губы к ее лбу и тихо произнес: – Боги создали тебя для меня, а меня – для тебя.

От ощущения обнимающих ее рук, от исходящего от его кожи аромата, от ласкового голоса напряжение начало медленно отпускать Елену. Руки Париса, нежные, но сильные, гладили ее волосы. Она по-прежнему отказывалась надевать вуаль или шапочку, как другие троянские жены.

– Менелай притащил ахейцев воевать против невинных людей, – сказал Парис. – Из-за его упрямства гибнут мужчины. А женщины и дети могут остаться голодными, если его война скоро не закончится. И все ради того, чтобы он мог навязаться женщине, которой совершенно не нужен.

– Разве ты не сделал бы то же самое, если бы я тебя оставила?

– Если тебя кто-нибудь тронет хотя бы пальцем, я зубами разорву его на части, даже если он будет вооружен мечом и копьем. Я бы разорвал на части Ахиллеса.

– Легко сказать, любовь моя.

– Я это докажу. Завтра я буду на равнине. Наблюдай со стен. Держи голову высоко поднятой, стоя среди троянских жен. Когда они увидят меня на поле боя, они поймут, ради чего мы воюем.

Несмотря на чудовищную жару и тепло Парисовых объятий, Елена содрогнулась от озноба.

– Тебе нельзя соваться в самую гущу боя…

– Ты смажешь мне щит? Сделаешь так, чтобы я сиял?

– Ты ведь будешь с луком? Ты такой прекрасный стрелок. Никто в Трое не сравнится с тобой в дальнем бою.

– Тогда лук, если ты так хочешь. Все, чтобы ты гордилась как можно больше.

– Лук.

– Но все это будет завтра. А мы с тобой должны жить сегодня. – Он приподнял ее подбородок и поцеловал в губы долгим поцелуем. – А теперь идем со мной. Если нам предстоит доказать, что наша любовь стоит того, чтобы за нее сражаться, то мы должны хорошо завершить не только битву.

– Тогда и я не подведу.