– Каждый день отсрочки – это еще один день пребывания Елены в руках этого гнуса, – прошипел Менелай.

Он сердито посмотрел на каждого из нас. Часами он расхаживал по темному шатру Агамемнона, а другие командующие сидели за столом и перебранивались охрипшими от бесконечного перекрикивания бушующих неба и моря голосами. Я большей частью молча наблюдал за ними, оценивая своих новых союзников и то, как они вели себя в этой первой для нас схватке. Менелай навис над стулом Агамемнона, рассвирепев, как калидонский вепрь во время травли. Мне подумалось, что, в конце концов, это даже хорошо, что у него есть личные счеты с Троей. Все сложится, если, конечно, мы когда-нибудь выберемся из продуваемой ветрами гавани Авлиса.

Агамемнон уставился на него.

– Ты меня не слушал, брат? Я же сказал, что учел все.

– Ты так говоришь, а толку мало. И ничего конкретного, чему бы люди поверили. – В кои-то веки багровый румянец на щеках Менелая свидетельствовал не о застенчивости. – Так что же мы им скажем? Какая богиня посылает ветра, что не мешают нам отплыть? Как ты ее умилостивишь?

Агамемнон с явным усилием покачал головой.

– Просто приободрите их, каждый из вас. Скажите им, что я умилостивлю богиню. Штормы утихнут. Мы выйдем на Трою. – Он начал подниматься с места. – На этом совет завершен.

Менелай поставил руки на стол и посмотрел самопровозглашенному главнокомандующему в лицо.

– Приободрить? Это чем же? Им нужны ответы!

Губы Агамемнона стянулись в нитку.

– Посмотри на меня, – сказал Менелай. – На моем лице ты увидишь сомнения каждого воина этой армии, от конюхов до командиров. Они легко могут представить себе, как идут обратно к своим очагам и семьям. А как плывут в Трою? Нет!

Агамемнон грохнул кулаком по столу. Вино выплеснулось из чаши на командующих, сидевших ближе всего. Он придвинул свое лицо вплотную к лицу Менелая.

– Неблагодарный! После всего, что я для тебя сделал, и после всего, что делаю, ты нападаешь, как гадюка, стоило только чуть запнуться?

– Просто скажи нам, почему богиня нас наказывает. Неужто твой великий провидец не знает? Скорее великий обманщик.

Агамемнон злобно посмотрел на Калхаса, который жался в дверях и старался стать как можно незаметнее. Мне было неизвестно, ждал ли Агамемнон помощи от ерзающего провидца. Похоже, этого не понимал и сам Калхас.

Сложности начались, когда в Авлис прибыла первая группа ахейцев. Небеса разверзлись, Анемои – четыре ветра – обрушились на людей со всех сторон, и Повелительница Рыб подняла высокие волны, чтобы никто не смел вторгаться в ее просторы. Шли недели, шатры заливало дождем и рвало на части, палатки сносило в море. Днем пешие воины с трудом могли расслышать команды. Ночью они жались друг к другу, чтобы согреться, костры гасли, не успевая разгореться. Люди роптали, что боги прокляли как их поход, так и сыновей Атрея. Только мои мирмидоняне еще решались петь о битве и вечной славе.

Агамемнон выпятил челюсть.

– Я дал тебе слово, что все учтено. Ты что, обвиняешь меня в клятвопреступлении?

Менелай хрипло вздохнул.

– Боги знают, что ты бы никогда не совершил такого преступления, но, боюсь, люди от нас уйдут. Как ты не понимаешь? Наши ли ахейские боги разговаривают с твоим провидцем, или он слышит тех, кому служил в Трое?

– Господин… – запротестовал Калхас.

Менелай ткнул пальцем в сторону оракула.

– Высунь голову из укрытия, ты, старый скорпион. Любой в Авлисе видит, что происходит на небе, кроме тебя. Оно говорит нам, что мы никуда не идем.

– Он хорошо читает знаки, – пробормотал Агамемнон. – Довольно. Я знаю, что делаю. Совет окончен.

– Едва ли, – произнес я, устав от его уверток. – Почему бы тебе не сказать нам правду?

Он отпихнул стол, загремев нашими кубками.

– У мирмидонянина что, слова никогда не заканчиваются? Еще один возомнивший, что идет во главе похода, а в Авлис притащился последним, хоть и ехать ближе, чем другим.

У меня перехватило дыхание.

Агамемнон пошевелил пальцами.

– Прочь. Расходитесь.

– Я позволю твоей грубости сойти тебе с рук. На этот раз, – сказал я, подпитываясь спокойствием едва заметно кивнувшего мне Патрокла. – Ты, наверное, совсем устал, пока вел свой славный отряд, но сейчас самое время быть с нами откровенным. Похоже, ты зол на своего провидца, а богиня зла на тебя. Почему?

– Главный ведет. Он не объясняет.

– Ты ждешь от нас слепой веры? Мы ничем тебе не обязаны. Ты не царь всех царей.

– А ты вообще не царь. – Агамемнон схватил со стола микенский скипетр с львиной головой и потыкал им в мою сторону, словно копьем. – У этой армии только один главнокомандующий.

Прежде чем я успел ответить в том же духе, вмешался мой кузен Аякс:

– Н-но к-как…

Агамемнон отбивал дробь по столу.

– …к-как нам успокоить людей?

Губы Агамемнона скривились.

– Кузен заговорил? Могу поклясться, только что он храпел. Или это он лопочет во сне?

Кожа между бровей Аякса сморщилась, пока он переваривал насмешку.

Я вытащил кинжал – единственное оружие, которое разрешалось брать в шатер Агамемнона.

– Сначала ты оскорбляешь меня, потом моего кузена. Выйдем!

– Ахиллес… – тихо произнес Патрокл.

Одиссей из Итаки, который большую часть совета сидел и молча наблюдал, вскинул руки.

– Не спеши, царевич Ахиллес. Агамемнон, ты должен понимать, что их опасения не лишены оснований. Мы не можем ожидать слепой преданности от армии без какой-либо награды. Что ж, командующие, вы можете сказать своим людям, что разгневалась богиня Артемида, Покровительница Зверей. Подчеркните, что наш главнокомандующий в этом не виноват. – Итакиец делал вид, что не замечает направленного на него убийственного взгляда Агамемнона.

– Что сделал Агамемнон на этот раз? – спросил я.

– Несколько лет назад он забыл об обещании. С кем такого не случалось? Он обещал Артемиде первое невинное создание, которое родится той весной, и мы уже послали за ним.

– Когда его привезут?

– Ой, ждать недолго. А пока мы надеемся, что вы не позволите своим людям распуститься. Тренируйте их от рассвета до заката. Пользуйтесь возможностью перенять опыт от других военачальников, пока мы не добрались до Трои. Эта задержка отнюдь не несчастье. Артемида хочет, чтобы мы добились успеха. Пути богов противоречивы.

– Какая-никакая правда в этом есть, – допустил я.

– Благодарю, Ахиллес. А теперь, если все удовлетворены, может быть, вы вернетесь к своим людям и кратко им объясните? Разумнее, чтобы они чувствовали, что вы рядом.

* * *

Мы с Патроклом пробирались вдоль истрепанных ветром палаток, и тут сзади нас нагнал Менелай, пыхтевший громче разбушевавшейся стихии.

Он виновато улыбнулся.

– Можно мне переговорить с тобой? – обратился он к Патроклу.

Чуть ранее в этот же день, пока я гонял мирмидонян по берегу, у них уже состоялся долгий разговор в укрытии Менелая. Хотя Патрокл, несомненно, сохранил все, что доверил ему Менелай, в тайне, я не сомневался, что их разговор касался Елены. Мой кузен пользовался у ахейцев успехом как целитель не только тела, но и духа.

– Конечно, – отозвался Патрокл.

Менелай бросил на меня страдальческий взгляд.

– Прогуляюсь пока по берегу, – сказал я.

– В такую погоду? Ладно, тогда доброй ночи. – Ухватив Патрокла за руку, он повел его прочь.

Патрокл крикнул мне через плечо:

– Что за глупость, Ахиллес. Борей сегодня не в настроении.

Предупреждение было излишне: в Авлисе каждый знал, что Борей – северный ветер – был нашим самым непримиримым врагом среди всех стихий. Свой дурной нрав он демонстрировал с момента прибытия первого отряда.

Я поплотнее завернулся в развевающуюся на ветру накидку.

– Сегодня нам пришлось вытерпеть пустозвонство Агамемнона; так что с Бореем я уж как-нибудь справлюсь.

Словно откликнувшись на упоминание собственного имени, Борей издал протяжный вой, задребезжал дверью шатра Агамемнона и слегка приоткрыл ее. В ответ изнутри раздалось:

– Нет выбора!

Менелай с Патроклом пошли, пригибаясь под напором ветра. А я скрылся за дверью шатра.

В тусклом свете ламп Агамемнон по-прежнему восседал за столом. По обе стороны от него стояли Калхас и Одиссей.

– Ты говоришь о выборе, а сам выбора мне не оставляешь, – пробурчал Агамемнон.

– Выбор есть: умилостивить богиню или вернуться домой, – ответствовал Одиссей.

– О, все мы знаем, как тебе хочется вернуться домой. Не ты ведь опозоришься перед всеми ахейцами. Не ты собирал этот поход. Не тебя будут во всем обвинять. Против меня может предательски подняться даже собственный народ, если я послушаюсь твоего совета. Если ты думаешь, что скоро вернешься в Итаку, то заблуждаешься.

Провидец Калхас угоднически кивал.

– Вам не позавидуешь, господин, но величайшая слава требует величайших жертв.

– Ты смеешься надо мной, провидец? Мне порой кажется, что ты читаешь знаки так, чтобы проверить, как далеко простирается твоя власть. Ты не будешь управлять мной, как управлял Приамом.

Провидец захихикал, как взволнованная служанка.

– Я бы никогда не смел о таком даже подумать! Но даже если бы я оказался настолько дерзок, я ведь не знал о забытой вами клятве. Вы сами связали ее со знамением.

Агамемнон простонал и спрятал лицо в ладонях.

– Знамение… орлы-завоеватели, цари птиц. На кого еще могли указывать боги таким знаком, кроме как не на меня и моего брата?

Орлы-завоеватели? Так вот о каком знамении главнокомандующий не сказал остальным военачальникам. В самом деле, на кого еще могли указывать орлы в армии, где полным-полно других прославленных царей-воителей?

– Не нужно себя распалять, – сказал Калхас, продолжая подобострастно кивать, словно его голову дергали за нитку.

– Беременная зайчиха, – стенал Агамемнон, – разорванная клювами тех орлов, никогда не родит потомства. Ты сказал, что зайчиха была Троей, которую мы с Менелаем уничтожим. Но Повелительница Зверей спросит с нас за нерожденных малышей.

Калхас глянул на Одиссея, словно ища поддержки. Итакиец бесстрастно выжидал.

– И вы, господин, сразу же поняли, какую цену запросила богиня за вашу победу, – дрогнувшим голосом подсказал Калхас. – Вы вспомнили о клятве, которую дали давным-давно, но забыли исполнить. Я человек честный. Если бы я сделал вид, что вы ошиблись, вы никогда бы не отправились в Трою.

– А тебе бы не хотелось, чтобы тот, кто тебе платит, потерпел неудачу, – скривился Агамемнон.

– Я думаю только о вас и о богах. Лишая их чего-либо, вы рискуете навлечь на себя их гнев.

Агамемнон сжал ручки своего кубка.

– Я сжег больше подношений Артемиде, чем растет волос на твоей вонючей голове.

– Но забыли про тот единственный год.

Кубок Агамемнона ударил Калхаса в грудь, и провидец вскрикнул. Красное вино пропитало его грязную белую одежду.

– Запомни одну вещь, – прорычал Агамемнон. – Если мои корабли не выйдут из этой гавани, я тебя уничтожу. Остаток своих дней ты проведешь, ночуя в чужих свинарниках, а твое отродье, твоя дочь, будет продавать себя, чтобы заработать тебе на хлеб.

– С вашего разрешения, господин, – промямлил Калхас. Не дожидаясь разрешения, он поспешно отвесил поклон и заковылял к двери, наступая на подол своего мокрого одеяния.

Я отошел в сторонку, хотя провидец не заметил бы даже целой стаи царственных орлов, пикирующей на него, чтобы разорвать на части. Он, шатаясь, продвигался среди моря микенских палаток, а потом остановился, свирепо глядя на какого-то воина. Тот бежал в направлении ветра с заливающейся смехом маленькой девочкой на плечах. Ребенок раскинул руки, как птица крылья. Волосы девочки разлетались вокруг нее.

Она перестала смеяться, как только увидела Калхаса. Девчушка соскользнула со спины воина, бросив на молодого человека полный ужаса взгляд, и со всех ног кинулась к отцу. Схватив Калхаса за руку, она почти потащила его в их палатку.

* * *

Дни сливались в недели, а ветра продолжали бушевать. Армия ждала, когда Агамемнон объявит о прибытии жертвы. Ждала и ждала.

Потом как-то утром мы проснулись от необычного ощущения – стояла тишина.

Мы с Патроклом вышли из укрытия. Небо сияло лазурью, дождь прекратился, а воздух был кристально чист. Анемои вернулись в свои небесные чертоги – все, кроме Зефира, ласкового западного ветра. Условия наконец стали благоприятными для отплытия в Трою – и мне было доподлинно известно, что сделал Агамемнон ради благосклонности богини.

Простые воины отпраздновали, омыв свой завтрак таким количеством вина, что в кои-то веки никто не жаловался на его недостаток. Зато ви́на с ароматом фиалки, припасенные для командующих, остались почти не тронутыми. В любой момент Агамемнон мог появиться из своего шатра и сообщить, что пора отдавать приказ о начале подготовки кораблей.

Конечно, мы поплывем. Наконец-то Артемида улыбнулась предприятию Агамемнона.

Я уселся на скалу на берегу в небольшом отдалении от того места, где ели и общались между собой мирмидоняне, и одним махом осушил свой кубок. Бросил его на песок. Горло жгло, и не только от неразбавленного вина.

Из ниоткуда передо мной возник шустрый, как чайка, невысокий парень, не из моих, и подхватил кубок. За ним на веревке трусил благодарственный козел со свисающими с позолоченных рогов лентами. С видимой неохотой он протянул кубок мне.

– Оставь себе, – сказал я.

Он облизнул губы.

– Это же серебро.

– От Агамемнона подобной щедрости не жди, даже если мы возьмем сотню Трой.

Человек поспешил прочь, прижимая кубок к груди и волоча за собой блеющего козла.

Я выдернул свой кинжал из песка, куда вогнал его по самую рукоять. Этот древний талисман, подарок детства от любящего отца, дар, который я предложил Патроклу уже очень давно, в ту ночь, когда он приехал во Фтию насквозь промокший, я всегда носил с собой. Но прошлой ночью я его забыл. Взявшись за лезвие, я провернул в песке рукоять. Появился рисунок, но без определенной формы. Багровые пятна на золотом песке Авлиса. Ладонь запульсировала болью. Только воину должна быть ведома боль от клинка.

Если бы богиня не затуманила мой разум и не заставила меня оставить оружие в шатре, прошлой ночью я убил бы этим кинжалом, каким бы тупым он ни был. Но Артемида – заботливая Повелительница Зверей, Защитница Юных, Кровавая Охотница – не позволила мне сорвать ее обряды.

Где-то дальше по берегу прозвучал барабанный бой. Отбиваемый ритм отдавался в ушах болью.

Патрокл стоял в окружении мирмидонян и махал мне.

– Иди к нам! – прокричал он.

Я бы предпочел вернуться во Фтию, чем плыть с Агамемноном в Трою. Защищал бы своего старенького отца, помогал ему править.

Патрокл, проворный, как козлик того парня, скакал по разделяющим нас камням. Он добрался до меня и протянул руки, собираясь поднять на ноги. Я покачал головой.

– Что такое, любовь моя? Наконец пришло твое время. Это предприятие запомнят многие поколения. Твой отец будет тобой так гордиться.

– О да. Заслужить вечную славу, прославить свой дом, своего сына. Для чего еще мне жить?

Патрокл нахмурился и отступил, внимательно меня изучая.

– Неоптолем будет греться в лучах моей славы, сидя рядом и ничего не делая. – Я уставился вдаль, через пролив, на вытянутый гористый остров Эвбею. – Когда мы умрем, люди будут делать возлияния его тени и моей, благодаря мне.

– Если бы я не знал, то решил бы, что тебя подменил собой озорной бог, чтобы подшучивать над командующими. Да, Агамемнон тебя бесит, но Троя – это твой шанс доказать, что ты гораздо лучше его.

Я вытащил из-за ближайшего камня кувшин с вином и приложил горлышко к губам.

Тихое осуждение в голосе Патрокла обжигало сильнее вина, хотя это было ничто по сравнению с тем, что я видел прошлой ночью, – злодеянием, о котором невозможно забыть.

– Я не буду стоять и смотреть, как ты напиваешься, как египтянин, причем именно в этот день.

– Тогда я напьюсь, как кентавр.

– Мудрейший из кентавров, твой прадед, понимал, что излишество делает могучего человека слабым. Оно превращает предводителя в предмет насмешек со стороны его людей.

– А еще Хирон говорил, что вино заставляет людей браться за дела, которые они презирают. Так что я буду пить, причем много.

С микенской стороны лагеря раздались радостные возгласы и быстрой волной пронеслись по всему пляжу. Голоса гудели:

– К кораблям!

Ахейцы приступили к подъему судов. Они, словно какие-то ракообразные, сбились на палубах группами. Одни грузили на борт припасы и поднимали мачты. Другие разбирали шатры и палатки. Вдалеке я увидел стоящего возле своего шатра Агамемнона – леденящее кровь зрелище. Я не мог сказать, было ли на его лице то же выражение жалости к себе, что вчера ночью. При виде этого выражения мне захотелось перерезать Агамемнону горло своим забытым кинжалом. Он наблюдал за тем, как его микенцы пьяно спотыкаются под ношей. Один упал к его ногам и вывалил ему на сандалии и мантию зерно из амфоры, на миг окутавшее Агамемнона облаком золотой пыли. Главнокомандующий рассеянно отряхнул пыль с туники. Его молчаливое внимание было приковано к шатающемуся пьяному на борту одного из стоящих в ряд кораблей. Мужчина стоял и опорожнял в море свой полный вина мочевой пузырь.

Патрокл посмотрел на меня с осуждением.

– Мирмидоняне ждут твоих распоряжений.

Мои люди выстроились возле укрытий. Они стояли в стороне от остальной армии, не обращая внимания на царивший вокруг шум и гам, хотя его, несомненно, слышали даже тени мертвых глубоко под нашими ногами. Воины пели о добыче и завоевании. Жрецы воспевали богов и молились. Люди приносили кровавые жертвы на алтарях и бескровные утопления там, где суша сходится с морем, призывая при этом водных божеств благословить наше предприятие.

Мне четко представился другой алтарь, тот, что стоял на утесе у моря.

– Ох, Патрокл, неужели жертвоприношения никогда не закончатся?

К нам, пошатываясь, направлялся пьяный воин – менее дисциплинированный мирмидонянин. Он обильно исторг на песок содержимое своего желудка.

– Ха, испей-ка этого, Авлис. Это тебе мое последнее подношение. – Опомнившись, он отсалютовал мне и сообщил: – Царевич Ахиллес, ваш шатер разобран, – а потом повернулся и нетвердой походкой зашагал в сторону кораблей.

Я решил наказать его за пьянство. Я бы не потерпел, чтобы мои люди позорили себя, как Агамемноновы микенцы. Воин врезался в другого мирмидонянина, и тот, прорычав непристойность, вмазал пьянице кулаком в челюсть. Прежде чем я успел сделать обоим выговор, Одиссей отделился от ближайшей кучки командующих и устремился к повздорившей парочке.

– Прекратите, или я сломаю палку о ваши спины, чтобы проучить вас, как ослов, какие вы и есть, – заорал итакиец.

Я вскочил на ноги.

– Только посмей тронуть моих людей!

Завидев меня, Одиссей замаскировал свое удивление под приветственный кивок.

Я повернулся к нему спиной, не желая с ним разговаривать.

– Послушай, Патрокл, у нас никогда не было друг от друга секретов, так ведь? Какими бы постыдными они ни были.

Патрокл вскинул брови.

– Конечно нет.

– Прошлой ночью этот подлый Одиссей заставил меня поклясться в молчании. Я скажу тебе почему. Но сначала, брат мой, дыхание мое, ты должен поклясться мне. Поклянись, что не возненавидишь меня. Поклянись, что не отречешься от меня. – Я протянул ему свой кинжал.

Он поморщился, будто от удара.

– Как ты можешь думать такое? Что может заставить меня возненавидеть тебя?

– Отвращение.

Он выхватил у меня кинжал и положил руку на лезвие.

– На этом кинжале я клянусь, что ничто и никогда не заставит меня возненавидеть моего возлюбленного Ахиллеса, сына Пелея. Если я нарушу эту клятву, пусть более острый клинок вонзится мне меж ребер.

Я привлек его к себе и с такой силой прижал к груди, что выжал весь воздух из его легких и из своих. Его пылкий поцелуй придал мне сил, чтобы рассказать эту грязную историю целиком.

Отпустив Патрокла, я показал на высившуюся над пляжем скалу.

– Прошлой ночью вон там стоял алтарь. Сейчас его убрали. Когда-нибудь я освобожусь от клятвы, которую заставил меня дать Одиссей. Когда это время настанет, сказители его врагов будут петь славную песню, хотя его позор должен разделить и я.

Лицо Патрокла выдало охватившее его дурное предчувствие.

– Продолжай.

– Помнишь, как неспокойно нам было прошлой ночью? Ветра завывали не так дико; это взволновало нас обоих. Я ушел от тебя и лег на свою кушетку. Мне кажется, в тихие ночи мне уже никогда не будет спокойно, Патрокл. – Я смотрел на утес, пока у меня не защипало глаза, но я не мог отвести взгляда. – Через какое-то время меня наконец сморило. И где-то между сном и явью я услышал странный звук.

Сейчас что-то похожее на тот звук летело к нам вместе с дыханием Зефира: сладкое чириканье воробышка. До сегодняшнего дня свирепые братья западного ветра заглушали все птичьи песни.

– Смех, Патрокл. Это был девичий смех. Я подумал, что разум, должно быть, сыграл со мной шутку. Военный лагерь не место для чего-то столь невинного. Мне вспомнились юные тетки Неоптолема, которые хихикали в коридорах отцовского дворца, обсуждая поклонников. Я сел прямо, но продолжал слышать этот звук. Тогда я открыл дверь, ожидая увидеть пару мирмидонян с местными девицами, еще слишком юными для того, что было у воинов на уме. Но вместо этого я увидел две маленькие фигурки, которые одни-одинешеньки скакали к дороге, ведущей к утесам. На одной было одеяние, показавшееся мне в темноте черным, словно уголь, но стоило мне приглядеться получше, как я понял, что это был цвет потерявшегося в ночи девичества. На голове девочки была шафрановая вуаль и венок из цветущего мирта.

– Невеста. Но кто бы стал устраивать свадьбу своего ребенка здесь? – спросил пораженный Патрокл.

– А где была ее колесница? Где был ее жених, который должен был идти рядом? Толпа, распевающая свадебный гимн, флейты, лиры? И самое необъяснимое – где была ее гордая мать со свадебным факелом, освещающим дорогу своему чаду?

– Какой необычный сон, Ахиллес!

– Я тоже подумал, что это сон или что я невольно стал свидетелем свадьбы морской нимфы. Иногда смертные видят подобные вещи. Но боги не любят, чтобы на них глазели незваные гости. Кто знает, может, истории об их мести тем, кто увидел то, чего видеть был не должен, правдивы? Я тихонько спустился на песок, чтобы они не заметили, что я за ними слежу.

Они шли быстро, смеясь и болтая. Когда девочки были уже возле утеса, что за нами… – тот самый скалистый утес навсегда отпечатался у меня в глазах, – Борей проснулся и чуть не сорвал венок с головы невесты. Она придержала его одной рукой. Возле алтаря ждали три человека, хотя как можно называть тех дикарей людьми. Девочки приблизились к ним, будто в полуночной свадьбе под открытым небом не было ничего необычного. Сначала невеста повернула свою покрытую вуалью голову к Одиссею, который обходил алтарь с корзиной ячменя и кувшином с очистительной водой и отмечал священное место. Потом она повернулась к Калхасу в одеянии жреца, с развевающимися грязными волосами. Третий стоял к ней спиной. Ветер стих, и я услышал, как она говорит: «Папа, где же мой жених? Где Ахиллес?»

Люди называют меня быстроногим. Быстро?.. Мои ноги приросли к земле. Онемев, я смотрел, как Одиссей льет воду на руки Калхасу, а потом Агамемнону. О да, девочка оказалась дочерью Агамемнона, а не нимфой из моря. Ее звали Ифигенией. Первое чистое создание, появившееся на свет в Микенах весной в год своего рождения, она была непреднамеренно обещана богине собственным отцом. Одиссей снял с нее венок и вуаль. Брызнул ей в лицо водой, и она вздрогнула, что Калхас истолковал как кивок согласия.

А я так ничего и не предпринимал. Стоял, будто связанный. Не мог поверить ни глазам, ни ушам. Таких мерзостей ведь больше не происходит. Это было моим оправданием. Моим единственным оправданием.

Каждый из них зачерпнул по горсти ячменя из корзины Одиссея и осыпал им ребенка, разделяя вину за его убийство. Калхас вынул из корзины жертвенный нож. Агамемнон закрыл лицо мантией и отвернулся.

Слишком поздно я стал обшаривать взглядом утесы. Сплошные камни. Ни одной площадки – я знал это, потому что уже ходил там. Я быстроног, но крыльев у меня нет. Я не мог даже крикнуть – в горле пересохло. Я смотрел и тихо молил богов засвидетельствовать эту дикость, это преступление.

Калхас толкнул девочку к алтарю, положив лицом вниз, и она наконец поняла. Она прижала подбородок к шее. А он схватил ее за косу и рывком запрокинул ее голову назад. Она открыла рот, будто собираясь закричать. А потом – о, прости меня… прости меня, Ифигения, – потом, говорю тебе, она увидела меня. Несмотря на темноту, несмотря на расстояние и ужас, она узнала своего жениха. Прямо перед тем, как нож полоснул ее по горлу, я почувствовал, что ее ужас отступил. Его сменило бесконечное осуждение.

– Ахиллес… – прошептал Патрокл.

– Я не заслуживаю жалости. Пожалей девочку. Хоть какое-то утешение мне принесут лишь муки ее отца. Агамемнон рухнул на землю в бесстыдной жалости к себе, а провидец занимался тем, что выливал всю до последней капли кровь невинной девы на алтарь. Одиссей потер руки: работа сделана на славу. А я стоял на виду у всех, хотя о моем присутствии подозревал один только Одиссей.

Я помчался назад к той тропе, по которой шли девочки, а потом к алтарю, теперь уже достаточно быстро. Калхас с Агамемноном растворились в темноте. Исчезло тело девочки. А также ее несчастная маленькая помощница. Пусть злодеи мучаются вечно, без либаций, которые могли бы облегчить их муки. Я могу только молиться о том, чтобы девочек похоронили достойно. Даже псы забрасывают землей кости, которые не в состоянии съесть.

Одиссей, как всегда невозмутимый, дожидался меня возле алтаря. Поскольку оружия при мне не было, я занес кулак, намереваясь перебить ему трахею и навсегда прекратить поток его лжи. Но он произнес одно-единственное слово: имя моего отца. Я остолбенел. Он сказал мне, что принял меры предосторожности, послав во Фтию головорезов на тот случай, если я узнаю, как меня использовали ради того, чтобы выманить Ифигению из рук матери. Они убьют моего отца, если я задумаю мстить или расскажу воинам о том, что знаю. Любой посланец, которого я отправлю, чтобы предупредить Пелея, будет перехвачен. Я вспомнил, что отец нанял итакийцев вместо находящихся здесь, в Авлисе, мирмидонян. Я осознал опасность.

«Бежать из армии также было бы неразумно, – добавил Одиссей. – Как только мои итакийцы узнают о том, что ты находишься на пути домой, они насадят твоего отца на меч и уйдут».

Какой у меня был выбор, Патрокл? Я положил руку на алтарь, не касаясь крови ребенка. Задыхаясь от ярости, я процедил сквозь зубы продиктованные Одиссеем слова клятвы. Я купил жизнь отца клятвой о молчании.

Патрокл стоял, опустив голову и сжимая челюсть.

– Что ты скажешь, любовь моя? Теперь ты меня ненавидишь?

Его подбородок вздернулся, глаза блестели. Он схватил меня за руки.

– Никогда! Ты сделал то, что должен был. И мне жаль, очень жаль, поскольку на этот раз я не могу дать тебе совета.

– Ты меня не винишь, этого достаточно. А что до меня? Я не в силах ничего предпринять, чтобы исправить совершенное зло. Мирмидоняне могут одолеть в битве микенцев и итакийцев, но у меня нет сомнений в том, что Агамемнон с Одиссеем никогда не согласятся на честный бой. А если я буду мстить лично? Ахейцы обратятся против меня, даже если будут знать правду. Что такое одна мертвая девочка в сравнении с богатствами Трои? Им не нужно видеть Ифигению отмщенной. Я тот, кого она считала своим женихом. Я тот, кого признала бы сыном ее мать.

Краска отлила от лица Патрокла.

– Обещай мне, Ахиллес, никакой кровной мести. Ибо случится именно это, если ты станешь мстить. Одно убийство влечет за собой другое. Каждый акт возмездия должен быть отмщен в свою очередь. Подумай о своем Неоптолеме. Вспомни о моем друге Эане. Ты забыл, как вся его семья утонула в собственной крови?

– Как я могу забыть? Из-за родственников Эана ты приехал ко мне и поклялся больше никогда не поднимать руку для насилия. Пусть тебя утешает клятва, которую ты дал уже столько лет назад. Это значит, что тебе не нужно сражаться ради Агамемнона. Нет, мое дыхание, моя клятва не позволит мне отомстить за Ифигению и обман, которым запятнали мое имя. Но как только не станет моего отца, я буду от нее свободен. Сын Агамемнона узнает все о деяниях отца, об убийстве сестры. – Я поднялся и засунул за пояс кинжал. – Идем, пора. Мирмидонянам надо дать распоряжения.

– Значит, мы плывем?

Все еще с тяжестью на сердце, хотя и с некоторым облегчением после того, что рассказал обо всем человеку, которому доверял больше всех на свете, я дал новую клятву:

– Мы плывем, и я буду сражаться в битве Агамемнона, но не ради него. Клянусь Афиной, я буду одерживать такие победы, что люди будут считать меня величайшим из всех ахейцев, гораздо более великим, чем тот, кто опозорил меня невинной кровью. И, возможно, потомки не станут воспринимать меня как человека, смотревшего, как гибнет его невеста, но запомнят меня как Ахиллеса, героя Трои.