Клариче подняла глаза. Она все так же стояла на коленях на деревянной скамье – уже и не помнила, как давно. Ничего не поделаешь: выбора у нее нет.

Перед ней раскинулась фреска – «Шествие волхвов». Клариче знала ее до мельчайших деталей, могла бы описать с закрытыми глазами. Но на этот раз вдруг подумала: сколько же в изображении лицемерия.

Вот они – три царя, каждый с даром для Младенца: золото, ладан и мирра. Ее взгляд задержался на самом молодом всаднике, возглавлявшем процессию. Гаспар сидел, выпрямившись на белоснежном коне. Его волосы спадали светлым каскадом кудрей. На голове – роскошный убор: корона и темно-синий обод, украшенный мелкими позолоченными брошками, инкрустированными драгоценными камнями и нитями жемчуга. Гордый взгляд, белая парчовая джорнея, задававшая тон всей композиции, – все в его облике ослепляло. И Клариче не могла отвести глаз.

Несмотря на гнев, разочарование и вынужденное затворничество – постоянных спутников ее жизни, – она не могла не признать неоспоримое великолепие фрески.

Беноццо Гоццоли превзошел самого себя: лазурит, использованный для небесно-голубого фона, сверкающие лаки, золотые инкрустации, поблескивающие в тускло-красном отблеске свечей, – все это богатство красок поражало воображение и буквально лишало дара речи.

Но когда взгляд скользнул по кортежу Гаспара, Клариче, как всегда, почувствовала отвращение: Медичи оказались настолько тщеславны, что велели запечатлеть себя в свите волхва. Козимо-старший – верхом на муле, его сын Пьеро – на белом коне, таком же, как у Гаспара. Среди вельмож и сановников – сам Лоренцо, изображенный куда привлекательнее, чем в действительности.

Стоя на коленях со сложенными на груди руками, Клариче выдавила горькую улыбку: Боже, как же она ненавидит мужа! Злость и боль, рожденные от отчаянной потребности любить его, подобно яду отравляли душу. Лоренцо же, казалось, вовсе не замечал Клариче – оставался вежлив и внимателен, но для него жена уже ничего не значила. Свои редкие свободные часы он предпочитал проводить среди художников и мыслителей.

Теперь Клариче даже не было ведомо, встречается ли он с Лукрецией Донати. Дамы из ее свиты, которым прежде удавалось незаметно добывать сведения, в последнее время лишились и возможностей, и источников. И все же в глубине души она знала ответ на этот мучительный вопрос, что день за днем терзал ее.

«Конечно, да!» – звучал внутри тонкий, едкий голос. В нем не слышалось ни капли сомнения: соперница обладала властью над Лоренцо, чары этой женщины околдовали его однажды и навсегда. Он был целиком поглощен управлением Флоренцией, оставляя гражданам лишь иллюзию республиканских свобод, – но наверняка находил время и для любовницы.

Клариче уже так долго оставалась в одиночестве, что добровольно и ревностно приняла свое затворничество – оно позволяло ей одновременно чувствовать вину и искупать ее, истязая плоть. Под одеждой скрывалась бесконечная сеть алых порезов с запекшейся кровью, которая с каждым днем становилась все плотнее, охватывая новые участки тела.

В этой повторяющейся, пронзительной боли Клариче находила странное утешение. Страдание стало тем сплавом, из которого была отлита ее жизнь. И в этой однообразной, безрадостной реальности только острый клинок, нанесенные им раны, телесная боль дарили моменты мистического экстаза.

В памяти легко всплывали повторяющиеся эпизоды тех интимных переживаний, когда она стилетом врезалась в молочно-белую плоть, пальцами касалась красных опухших губ вульвы, затем проникала внутрь, получая от этого удовольствие.

При этом у нее никогда не возникало желания искать любовника, другого мужчину, который заменил бы ей мужа, – Лоренцо по-прежнему владел ее мыслями и не выходил из головы.

Во время их последней близости он словно извинялся.

Она не возражала. Горечь и одиночество сломили ее, приручили, превратили в тень той гордой женщины, которой она когда-то была. Покорно приняла и удерживала его внутри себя, пока он не наполнил ее своим семенем.

И действительно, ей удалось забеременеть.

Когда-то Лукреция Торнабуони с презрением и высокомерием осыпала ее упреками, оправдывала сына и его похождения, призывая Клариче к супружеской верности и исполнению долга. Но ей все же удалось произвести на свет здоровое и крепкое потомство.

Лукреция, старшая дочь, была красивой девочкой со светлыми волосами, бледной кожей и всегда румяными щечками. В шесть лет она уже отличалась рассудительностью и сообразительностью. Пьеро, второй ребенок, рос крепким, словно молодой бычок; младшие, Маддалена и Беатриче, просто умиляли. А год назад на свет появился Джованни и, благодаря неотразимому щенячьему обаянию, сразу стал любимцем Клариче.

Дети, без сомнения, дарили ей радость – они буквально спасли ее, отвлекли от мрачных мыслей о самоубийстве.

Но этого было недостаточно: как женщина она чувствовала себя униженной и не могла до конца смириться с холодностью Лоренцо.

Клариче вздохнула.

Снова подняв глаза, увидела, будто впервые, Бальтазара: его смуглую кожу, семиконечную корону и зеленую мантию, расшитую золотыми фризами – их отблеск отражался на южной стене часовни. За спиной волхва простирались кусты белых и красных роз, а вдали, на ярком фоне, росли стройные кипарисы с темными стволами.

По щекам Клариче медленно катились слезы.

Вспомнила, как Лоренцо смотрел на нее исподлобья – опасаясь, что она заговорит и тем самым выставит напоказ свою ограниченность в обществе Марсилио Фичино, Пико делла Мирандолы, Полициано, Николая Кузанского и прочих мыслителей, которые, по сути, были всего лишь сборищем болтунов и льстецов. Паразиты! Именно они подталкивали Лоренцо к написанию сонетов, посвященных той потаскухе – Лукреции Донати.

Клариче почувствовала соль на губах. Ком в горле разрастался, грозя удушьем, – словно огромный железный шар, вложенный туда невидимым палачом, решившим превратить ее жизнь в нескончаемую муку.

В третий раз подняв глаза, она задержала их на Мельхиоре – старейшем из волхвов, который в каком-то смысле олицетворял последний отрезок земного пути. В этих трех символичных и тщательно выписанных образах художник стремился отразить смену жизненных циклов, и Клариче каждый раз усматривал в них беспощадное течение времени.

Когда-то она была молода, а теперь готовилась вступить в пору зрелости. Еще не старость, конечно, но годы неумолимо текли и ускользали, и, размышляя об этом, Клариче все отчетливее сознавала, сколько времени потрачено впустую. Проклятая жизнь затворницы не принесла ей ни радости, ни утешения – кроме детей.

Ей хотелось бы обрести внутреннюю свободу, но она прекрасно понимала, что не сумеет. И эта несостоятельность только усиливала боль, потому что, будь она способна довольствоваться собой, могла бы воспользоваться тем, что давали ей Медичи: престиж и богатство. Вместо этого – упрямое стремление понравиться мужу, бесполезная и изматывающая гордость, которые не приносили ни удовлетворения, ни желаемого признания.

Лукреция Донати стала ее навязчивой идеей – Клариче мечтала наказать соперницу. Но боялась реакции мужа: даже понимая, что правда на ее стороне, была уверена – если Лоренцо узнает, что жена плела интриги против его возлюбленной, обязательно отомстит.

А с другой стороны – что ей терять?

Зато сколько радости она бы испытала, узнав, что и Лукреция тоже страдает хотя бы изредка.

Этого бы вполне хватило.

Ведь соперница забрала всё.

А ей в итоге ничего не досталось.

Клариче снова подняла взгляд на Мельхиора. Сквозь горькие слезы, пеленой застилавшие глаза, она всматривалась в процессию – свиту, облаченную в алое. В этом мареве красный цвет словно размывал контуры, расплывался и становился насыщенным и плотным – как кровавый океан.

Клариче содрогнулась всем телом. Казалось, видение предвещало что-то страшное. В ужасе перед тем, что оно несло, она опустила глаза, надеясь избавиться от мрачного предчувствия, которое все настойчивее стучалось в сердце.