Лоренцо хорошо знал магистрат Стражей Ночи – блюстителей нравов.

Это учреждение нельзя было назвать его собственным детищем, однако тот, кто утверждал, что оно является не чем иным, как изобретением партии Медичи, призванным избавить город от «содомитских» наклонностей после неудач светских и церковных институтов, – не слишком ошибался.

Потому Лоренцо и рассчитывал без труда добиться снятия обвинений с Леонардо. Его дед, а потом и отец не раз прибегали к помощи той же магистратуры – созданной специально для рассмотрения преступлений сексуального характера – и использовали ее не только как действенный политический инструмент против личных врагов, но и как средство устрашения, способное вернуть пошатнувшуюся нравственность горожан в рамки благопристойности. И не имело значения, к какому сословию те принадлежали – к знати или простонародью.

Фактически деятельность магистратуры Стражей Ночи оказала существенное влияние на общественное сознание. При ее содействии содомия постепенно перестала считаться преступлением, караемым смертной казнью, и превратилась в тяжкое правонарушение, заслуживающее, несомненно, сурового наказания – вплоть до оскопления, – но уже не столь крайних мер, как сожжение на костре, практиковавшееся прежде.

Обвинения оставались анонимными и подавались через так называемые «уста истины» – специальные ящики для доносов, установленные по всей Флоренции. Однако этих редких и зачастую неподтвержденных свидетельств обычно оказывалось недостаточно для возбуждения дела.

Выйдя под утро из здания тюрьмы и питая определенные надежды, Лоренцо направился в кабинет главы Стражей Ночи – Филиппо Питти.

Идти было недалеко: тот обретался в помещении того же палаццо дель Подеста, а точнее – в башне Волоньяна.

Лоренцо знал наверняка: в столь ранний час Филиппо, скорее всего, окажется один. Тот был одержим работой и проводил почти все время в служебном кабинете. Если же отсутствовал на своем месте, то, вероятнее всего, находился где-то снаружи – на осмотре или расследовании.

Постучав и назвав себя, Лоренцо вошел.

Филиппо сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, документами, печатями и грамотами. Заметив гостя, поднялся и шагнул ему навстречу. На нем была черная мантия с золотой вышивкой – традиционное одеяние его магистратуры.

Судя по уставшим глазам, Питти не спал уже несколько ночей. Строгие черты лица красноречиво свидетельствовали о присущих ему твердости и сосредоточенности – качествах редких и потому идеально подходящих для человека на подобной должности.

Медичи и Питти находились не в лучших отношениях, и все же Филиппо неизменно сохранял независимость в суждениях и поступках. Он был уравновешенным человеком редкого ума и честности. Лоренцо не сомневался в его надежности.

Они обменялись рукопожатием.

– Не ожидал увидеть вас в своем кабинете, мессер Лоренцо, – искренне удивился Филиппо, отпуская ладонь. – Позволю себе спросить, чем обязан такой чести?

Вопрос судьи был абсолютно законным. Лоренцо сразу уловил, что не стоит прибегать к ухищрениям или уловкам.

– Мессер Филиппо, мне сообщили об аресте Леонардо да Винчи по обвинению в содомии. Разумеется, я не только убежден в его невиновности, но и хотел бы ознакомиться с доказательствами, на основании которых выдвинуто обвинение.

Судья сверкнул глазами. И сама просьба, и та форма, в которой она была выражена, звучали крайне непривычно. Более того, скорее напоминали приказ, чем простое обращение.

Лоренцо все понял и сменил интонацию.

– Конечно, если это возможно, – добавил он.

Суровые черты лица Филиппо чуть смягчились.

После короткой паузы он заговорил:

– Дорогой Лоренцо, вижу ваше беспокойство и признаюсь, эта новость удивила меня самого. Кроме того, отмечу необычный тон и манеру, с которыми вы задали вопрос по делу. – Филиппо сделал паузу, словно подбирая слова. – Тем не менее я понимаю и вашу озабоченность, и ваше участие в судьбе молодого художника. На данный момент известно, что жалоба подана анонимно, но при этом кажется вполне обоснованной. Мы нашли ее в тамбуре палаццо делла Синьория. Однако она касается не только Леонардо, как предполагалось бы, поэтому не исключаю, что обвинение соответствует действительности.

Лоренцо тяжело вздохнул. Дело оказалось гораздо серьезнее, чем он предполагал.

Он навис над ее телом.

Хриплый голос осыпал ее грубыми словами. И все же в этой дикости, почти звериной силе, имелась своя притягательность. Анна отдавалась ему целиком – полностью покоренная и поглощенная, словно ее тело перестало быть чем-то отдельным, став продолжением его желания. Она ощущала в себе пульс напряженной плоти, неутомимой, как гончая из преисподней. И не знала ничего восхитительнее, чем быть униженной и наполненной им – Джироламо Риарио, синьором Имолы.

Так она стала его фавориткой.

Джироламо желал Анну. Иногда делил ложе с другими женщинами, но чаще – оставался с ней.

Она охотно мирилась с его жестокостью, памятуя о том, что ждало ее дома. Одержимость этого мужчины – безумная, неотступная – казалась ей милостью судьбы по сравнению с тем, что было уготовано ей по происхождению.

Анна снова подалась всем телом ему навстречу. Она знала, что заводит этого мужчину, и умело пользовалась языком тела. Несмотря на скромное происхождение, сумела изучить его вкусы – вероятно, именно поэтому он так к ней тянулся. Она обладала неподдельной, природной красотой: полные груди, мягкий взгляд карих глаз, длинные волосы цвета спелой пшеницы, широкие упругие бедра.

Джироламо утолял с ней свои необузданные желания – прижимал ее лицо к подушкам и наседал с яростью зверя. Она не просто позволяла, а даже подыгрывала, покорно принимая злость и агрессию. Мизерная плата за такую роскошь, как отдельная комната и три приема пищи в день.

Чтобы жить по-королевски, ей требовалось лишь раздвигать ноги. Не веря до конца в свою удачу, Анна всегда являла готовность и благодарность.

Конечно, она понимала – так будет не всегда. Но пока судьба благоволила ей, жила так, как не смела и мечтать. Как только Джироламо отстранился, она перевернулась и губами приняла его теплую, влажную плоть.

Он застонал.

Обессиленный, рухнул на постель, а она осталась стоять на четвереньках, с коленями, покрасневшими от твердого деревянного пола.

Радостно улыбаясь.

От нее только и требовалось – позволять ему делать все, что пожелает. Только и всего.