За ним пришли в прохладный дождливый вечер.

Обнаружили в мастерской Андреа дель Верроккьо. Надев кандалы на запястья и щиколотки, стража повела его в палаццо дель Подеста. Леонардо шел молча, с опущенной головой, покорно следуя за конвоем.

Уже несколько месяцев, как его охватило глубокое разочарование, а в последние дни он и вовсе утратил аппетит к жизни.

Леонардо больше не мог рисовать с прежней точностью и тщательностью. Навязчивое желание постичь пропорции и гармонию человеческого тела не покидало его. Он превратился в ночное существо, что в сумерках блуждало по мрачным больничным палатам, разглядывая трупы, если удавалось до них добраться, и ликовал как безумец всякий раз, когда удавалось прикоснуться к мертвой плоти. Правда, такие случаи выпадали крайне редко – так редко, что ради нетронутого тела он даже как-то раз отправился на поле боя. И, подобно стервятнику, рылся в телах павших.

И вот тогда он всерьез испугался за себя самого.

Неутолимая жажда мучила его – всякий раз, когда пальцы проникали в сокровенные глубины, исследуя в грудной клетке или брюшной полости багряные и лиловые сокровища, скрытые под броней из плоти и костей, его охватывала невыразимая радость.

Леонардо скрупулезно фиксировал каждую деталь – размеры и особенности, ежедневно заполнял страницы вычислениями и комментариями, записанными зеркальным почерком, чтобы никто не смог завладеть его открытиями.

Но гораздо чаще ему приходилось довольствоваться тушами свиней или лягушек – жалким подобием совершенства, но выбора не было.

Несколько подмастерьев соглашались позировать обнаженными за гроши, позволяя изучать себя и делать зарисовки. Внешние формы человеческого тела имели не меньше значения, чем внутреннее строение.

Иногда ему казалось, что его занятия оскорбительны для любого свидетеля – ведь в глазах большинства подобные действия считались непристойными и недопустимыми.

Но жажда познания рассеивала сомнения, и Леонардо с лихорадочным нетерпением ждал новой возможности прикоснуться к телу человека или туше животного.

Поэтому приход стражников нисколько не удивил его. Он пока не знал, на каком основании его ведут во Дворец подесты, но догадывался – поводов для ареста предостаточно.

Капитан стражей передал пленника тюремщикам, и те, не снимая кандалов, пинками втолкнули его в узкую, холодную камеру. Один из них плюнул Леонардо в лицо, обозвав «мерзким содомитом».

Дверь с грохотом захлопнулась. Леонардо остался лежать на холодном каменном полу.

Людовико Риччи потирал руки в предвкушении развития событий. После долгих мучительных раздумий Джироламо Риарио и Франческо де Пацци наконец решили перейти к действию.

Они пришли к выводу, что для начала стоит попытаться очернить Лоренцо, выставить его в дурном свете. И лучший способ для этого – ударить по тем, кто ему дорог, чтобы вынудить выйти из тени.

Людовико понимал, что за внешним равнодушием Лоренцо скрываются искреннее уважение и глубокая привязанность к молодому художнику из Винчи – Леонардо. Он также знал, что их пути разошлись, но был абсолютно уверен: дружеские чувства между этими двумя не угасли. Значит, окажись Леонардо в опасности, Лоренцо сделает все возможное, чтобы вызволить приятеля из беды.

Погруженный в эти мысли, он вошел в трактир «Красный голубь». И почти сразу же заметил сидевшего за столом Франческо де Пацци. Тот предавался чревоугодию: всем лицом припал к огромной свиной рульке, по черной бороде стекал соус. Когда он оторвался от куска, обнажив пасть с желтыми зубами, перемалывающими сочную красную плоть, у Людовико чуть не поднялась тошнота. Франческо чаще всего вызывал у него отвращение, а когда обжирался, то и вовсе походил на грязное животное. Пацци не был ни глупцом, ни невеждой – вовсе нет, – но удовлетворял свои желания и предавался порокам с такой беззастенчивой, ненасытной страстью, что пугал всех, кто случайно заставал его за этими занятиями.

Казалось, он делает это нарочно.

С некоторым опасением Людовико сел напротив.

Франческо де Пацци громко рыгнул.

Тыльной стороной ладони, а затем и краем великолепного бархатного рукава вытер лоснившиеся от жира губы и бороду, испачканную остатками еды. После чего схватил глиняный кувшин и наполнил бокал красного вина.

Рассеянно кивнул Людовико в знак приветствия.

К столу подошла трактирщица.

– Могу ли я принести вам что-нибудь, мой прекрасный господин?

Людовико задумался. Он не чувствовал голода, но с удовольствием отведал бы фруктов.

– Пожалуй, немного свежих фруктов?

Трактирщица кивнула и скрылась на кухне.

Франческо де Пацци посмотрел на Людовико так, будто перед ним сидел недоумок.

– И это все? – изумился он. – Только фрукты? Сынок, вы же скоро испаритесь! И так худой, как скелет. Святой Боже, закажите что-нибудь посущественнее!

Людовико поморщился:

– Это удовольствие я оставляю вам. Мне и фруктов хватит.

Франческо покачал головой.

– Поступайте как хотите, это уж точно не моя забота. – Он оторвал зубами еще один крупный кусок жареного мяса. – Ну так что, какие новости вы мне принесли?

Когда трактирщица снова появилась с блюдом, полным фруктов, и ножом, Людовико начал рассказ:

– Итак, пока мы решаем, стоит ли устранять Лоренцо и каким способом. Я расставляю для него ловушки, чтобы опорочить в глазах горожан. Важно лишить его народной любви, подорвать доверие и ослабить поддержку, которую он обрел после победы над вассальными городами – Прато и Вольтеррой, – благодаря празднествам и представлениям, произведениям искусства, оплачиваемым из городской казны. К тому же он лихорадочно переманивает на свою сторону знать, богатых горожан и, что важнее, простой люд.

Франческо де Пацци опять покачал головой:

– Разве вы не понимаете, что мы просто теряем время? Лично я убежден: Медичи надлежит истребить – всех до единого, без исключения. Начать с обоих братьев. Не забывайте: даже если Лоренцо будет изгнан, останется Джулиано, и вся семья с их приспешниками сомкнет ряды вокруг него. Поэтому бить надо по обоим, и бить насмерть, – чтобы уже не смогли подняться. Змеи должны быть раздавлены. Иного выхода нет.

Людовико кивнул, срезая ножом кожуру с ярко-желтой груши. Он понимал необходимость поддержать Франческо, тем более что в целом разделял его взгляды. Однако за прошедший год Джироламо Риарио не раз предостерегал заговорщиков от стремления к поспешному и окончательному решению. Людовико догадывался, что такая осторожность во многом продиктована волей папы: тот хотя и питал ненависть к Медичи, вряд ли мог одобрить комплот, ведущий к кровавой расправе.

– Мой господин, я отдаю себе в этом отчет и хочу, чтобы вы меня поняли правильно: сегодня я полностью на вашей стороне. Пожалуй, еще пару лет назад я думал иначе, но теперь убежден – физическая кончина Медичи стала бы наилучшим решением всех наших проблем. При этом мы должны ясно сознавать, что план, одобренный и поддержанный папой вместе с капитаном папской армии, имеет гораздо больше шансов на успех. Поэтому…

– Насколько я помню, ваша мать придерживалась того же мнения. Или я ошибаюсь?

Людовико кивнул и продолжил:

– Не буду отрицать. Однако, если позволите, перейду к сути. Предположим, что между Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи существует…

– Тем художником? – переспросил Франческо де Пацци.

– Да. – В глазах Людовико вспыхнуло раздражение. Он ненавидел, когда его перебивали. Тем более – дважды подряд.

Франческо де Пацци, разумеется, и не думал церемониться с этим выскочкой-дьяволенком – сыном очаровательной блудницы в летах, чьей единственной заслугой было покровительство синьора Имолы. Перебивать мальчишку доставляло ему редкое удовольствие. В жилах этого юнца не текло ни капли благородной крови – никакого сравнения с древним рыцарским родом Пацци. К тому же это ничтожество обделено не только происхождением, но и храбростью. И посмей мальчишка возмутиться – Франческо без раздумий перерезал бы ему глотку.

Людовико, однако, проявил достаточно ума и осмотрительности, чтобы не выказывать недовольства.

– Собирался сказать… – продолжил он, – исходя из предположения, что Лоренцо де Медичи и Леонардо да Винчи действительно связывает крепкая дружба, первый сделает все возможное, чтобы снять со второго любое позорное обвинение. Поэтому я убедил одного из наших людей подать анонимный донос блюстителям нравов – Стражам Ночи. В нем Леонардо да Винчи и его юный подмастерье, не раз позировавший ему обнаженным, обвиняются в содомии.

– Не соблаговолите ли объяснить, что это нам даст?

– Терпение, мой господин. Вот мой расчет: Лоренцо непременно станет добиваться оправдания Леонардо, но тем самым навлечет на себя подозрение в пособничестве содомиту, и этот факт наконец даст папе римскому повод пригрозить Медичи отлучением от церкви. Добавьте к этому, что Лоренцо тем самым настроит против себя архиепископа Флоренции и архиепископа Пизы, который давно благоволит нашей фракции, – и, вы согласитесь, его позиции серьезно пошатнутся. Если же Леонардо все-таки осудят, Лоренцо себе этого не простит и, будучи ослаблен и уязвим, превратится в легкую добычу. Как видите, в любом случае мы выигрываем.

Франческо де Пацци вздохнул:

– Ваша вера в успех столь причудливого плана кажется мне необоснованной. Однако, если Риарио считает, что подобная интрига поспособствует достижению нашей цели, мне остается лишь ее одобрить.

– Риарио и его дядя, не забывайте, – напомнил Людовико. – Допускаю, что в плане пока много неопределенного, но, с другой стороны, насколько мне известно, синьор Имолы уверен: обвинение Леонардо окончательно закрепит за Лоренцо репутацию покровителя пороков. Разве не очевидно, что все его безумства – увлечение Неоплатонической академией, страсть к живописи, оскорбляющей вкус, вроде полотен Боттичелли, бесконечные развлечения и пиршества, порочная связь с Лукрецией Донати – отражение мировоззрения, чуждого духовности и религии? Если к этому добавить дружбу с художником, обвиненным в содомии, все церковные власти ополчатся против Медичи. Лоренцо станет символом синьории, где торжествует порок. И поверьте, мой господин, со временем это позорное обвинение принесет именно те плоды, на которые мы рассчитываем.

– А Джулиано, его брат?

– Его захлестнет волна позора. Риарио – а через него и папа – задумали сделать из дома Медичи символ коррупции и разврата, вероотступничества и беспринципного поведения, предательства и презрения к вере. Объявив Лоренцо изгоем среди людей богобоязненных, они смогут в конечном счете его изолировать, а сами – расширить границы владений и передать союзникам ключи от стратегически важных городов. Вам, в частности, – от Флоренции.

– Мне вполне достаточно. Да будет так! – заключил Франческо де Пацци мрачным голосом. – Посмотрим, что из этого выйдет. Я все-таки сомневаюсь в успехе предприятия, но в конечном счете, если эта затея обречена на провал, нам ничто не помешает прибегнуть к крайним мерам.

С этими словами Франческо оторвал очередной кусок мяса от кости. Желтые, лоснящиеся от жира зубы сверкнули под черными усами, в темных глазах вспыхнул зловещий огонь.

Что ж, жребий брошен.