– Мессер Леонардо, окажите мне честь – смотрите в глаза, когда я с вами разговариваю!

Лукреция кипела от возмущения – злилась на Леонардо и на себя. Чувствовала, что Лоренцо нуждается в них, но не видела никакой возможности вытащить возлюбленного из глубокой пучины, в которую затянула его власть.

Она сама разыскала мастерскую Леонардо, но, едва он открыл дверь, увиденное пробрало ее до дрожи. Художник, которого она прежде знала, исчез. На его месте стоял какой-то полоумный – с грязными волосами, давно не стриженной бородой, неумытый, полностью погрязший в ворохе бумаг с непристойными и бессмысленными набросками.

Куда-то подевались лазурные и зеленые оттенки, воздушные очертания и чистые линии – все кануло в прошлое, которое Леонардо старательно пытался перечеркнуть. В просторной, слабо освещенной комнате, напоминавшей пещеру, где молодой мастер, похоже, не щадил своих глаз, Лукреция натыкалась исключительно на мужские тела, прорисованные в бесконечной череде поз. Стены покрывали изображения фигур в полный рост, за которыми следовали руки, кисти, ноги. Все это напоминало гравюры, созданные художником-безумцем.

Лукреция вопросительно взглянула на Леонардо.

Ей требовались ответы.

– А с чего бы? – Его голос звучал еле слышно, будто доносился из другого мира – далекого, чуждого, незнакомого не только ей, но, пожалуй, никому на земле.

– Хотя бы затем, чтобы вы меня выслушали, а не продолжали тонуть в этом бескрайнем море бумаг и непристойных рисунков!

Леонардо усмехнулся, будто отказываясь верить в то, что услышал.

– И что же в них, по-вашему, такого непристойного, мадонна?

– Не будем об этом, – оборвала его Лукреция, все еще не веря собственным глазам. – Я пришла не для того, чтобы говорить о голых мужчинах и прочих непристойностях.

Леонардо метнул острый взгляд. Теперь она точно привлекла его внимание – и, возможно, вызвала неприязнь.

Он покачал головой.

И заговорил тем же мелодичным голосом, который Лукреция запомнила во время работы над портретом.

– Лукреция, – начал он, – прежде чем перейти к Лоренцо, позвольте донести до вас одну мысль, вернее, даже две. Первая, не столь важная, касается сути этих рисунков.

Леонардо указал на несколько эскизов: на них были изображены обнаженные мужчины с тщательно прорисованной мускулатурой. На двух из них с мужской модели будто содрали кожу – так чистят луковицу от шелухи. Листы были испещрены пометками и цифрами. Лукреция ничего не понимала, но Леонардо искренне пытался ей все объяснить.

– На них вы видите тело человека, Лукреция. Мы все так устроены. Как одержимый, я изучаю уникальный механизм, которым является любой мужчина или женщина, ибо это и есть совершенная и гармоничная форма. И в некотором смысле непостижимая. Разве могу я писать человека, не зная пропорций его тела? Это все равно что быть воином, не владеющим навыками фехтования, или суконщиком, не умеющим чесать шерсть. Я занимаюсь этим еще и потому, что верю: изучив органы и поняв формы, что управляют нашим телом, мы со временем сможем преодолеть его ограничения. Мною движет не тяга к непристойному, а любовь к познанию. Часто приходится тайком пробираться на кладбища и в больницы – к трупам, чтобы изучать их, ведь никто не понимает важности подобных исследований. А между тем анализ внутреннего устройства должен стать основой всего, поскольку именно на человека – на мужчину, и, разумеется, на женщину – должны мы обратить взор, если хотим осмыслить наше время.

Лукреция внимала каждому слову, не в состоянии до конца постичь их смысл. Возникало много вопросов, но она была напугана. Вглядывалась в светлые, горящие глаза художника. Да, он и вправду был одержим. Длинные и грязные, словно измочаленные канаты, волосы походили на такелаж корабля, слишком долго пробывшего в плавании, – до такого плачевного дошли состояния.

Но Леонардо это не смущало. Его занимали проблемы, над которыми она никогда даже не задумывалась. Казалось, он стоял на воображаемой колокольне и обозревал мир с высоты, улавливая, со свойственными ему прозорливостью и мечтательностью, непостижимое и сокровенное.

– А теперь – о Лоренцо. Прекрасно знаю, как сильно вы привязаны к нему и как горячо он вас любит. Именно поэтому вам следует держаться от него подальше. Тут он меня дальновиднее. Более того, подозреваю, что наша внезапная горячая ссора была им спровоцирована с единственной целью – отдалить меня и тем самым защитить. Но чего он не понял тогда и, вероятно, не понимает до сих пор: мне не требуется никакая защита. А вот вам она нужна.

Глаза Лукреции вспыхнули от возмущения.

Прекрасное лицо запылало.

– Вы, мужчины, такие глупцы! Что означает ваша «защита»? Вы хоть представляете, на что способна влюбленная женщина? Нет, Леонардо! Потому что вам, как и Лоренцо, любовь неведома. Жалкие создания, вы убедили себя, что можете быть сами по себе. Но все ваши завоевания, сокровища ваших знаний – не стоят ничего, если не с кем разделить те чувства, что они в вас пробуждают. И, кроме того, я устала слышать, что для меня лучше! Не мне ли видней – что лучше, а что хуже! И поверьте: мое «лучше» никак не совпадает с одиночеством или сожалением об утраченной любви!

Леонардо с горечью посмотрел на нее.

– Сколько же в вас мудрости… теперь я понимаю. Не разделяю всего, что вы говорите, могу согласиться лишь отчасти, но в рассуждениях ваших есть логика. И безусловно, в одном вы совершенно правы, Лукреция: только вам известно, что для вас лучше. Вынужден это признать.

И замолчал ненадолго. Похоже, хотел выждать время, чтобы подыскать верные слова.

– Прошу прощения за мое высокомерие, – промолвил он. – Уверяю, и в помыслах не имел вас оскорбить. И все же полагаю: Лоренцо таким образом выражает вам свою подлинную любовь. Разумеется, не могу требовать вашего согласия. Но если то, что вы мне поведали, – правда, то благоразумнее скрыть ее в самых потаенных уголках сердца, Лукреция. Лоренцо любим и почитаем, но полчища его врагов бесчисленны и продолжают множиться. Неужели вы хотите лишить его сил, отвлекая своей любовью? Чтобы, думая о вас, он подставил себя под удар, обнажив то слабое место, что ищут недруги, чтобы разбить ему сердце?

Выслушав его доводы, Лукреция ощутила острую, пронзительную боль – будто внезапно раскрылась застарелая рана. Она не ожидала, что Леонардо способен говорить с ней в таком тоне.

Создавалось впечатление, что его не только не заботила ее судьба, но и вообще – все человеческое ему чуждо. Как это жестоко – произнести прямо в лицо такие слова, прекрасно зная, какие чувства она испытывает к тому, кто некогда был его близким другом!

С другой стороны, она ощущала – несмотря на безумие, жестокость и беспощадность его слов, в них скрывалась доля правды. И эта правда жгла невыносимо. Лукреция почувствовала себя униженной, будто все ее недостатки вдруг разом выставили напоказ.

А что, если ее стремление быть любимой и видеться с Лоренцо в конечном счете лишит его бдительности и трезвости мысли, необходимой, чтобы разглядеть клинок, занесенный для смертельного удара?

Задумывалась ли она об этом?

Бесспорно, Лоренцо заботился о ней и пытался защитить, не позволяя ей стать мишенью для врагов. Но что она сделала для него, кроме того, что постоянно искала встреч? Вела себя как капризное дитя. Как влюбленная девица, потерявшая голову и способность к самостоятельности.

Лукреция разрыдалась. Ее собственный эгоизм казался теперь куда более низменным, чем слова Леонардо. И чем сильнее лились слезы, тем горше становился вкус правды. Но когда она испила эту чашу до дна, в ней зародилась твердая решимость, овладевшая сердцем.

Увидев слезы отчаяния, Леонардо обнял Лукрецию. Ему показалось, что он прижимает к груди беззащитную пташку, опасаясь помять ее нежное оперение. Молодая женщина была прекрасна: пленяли не только лицо и фигура, но прежде всего – душевная красота. Особая грация – живая, неподражаемая, величественная. Именно ее он пытался уловить, когда писал портрет, – запечатлеть неуловимый свет далекой звезды или мерцающей кометы.

Леонардо слышал, как бешено колотится ее сердце, готовое вот-вот вырваться из груди. Внезапно стал осыпать ее поцелуями – пылающие щеки и скулы, обнаженную шею, длинные черные ресницы, иссушая слезы, губы.

Лукреция ответила на поцелуи, но прежде, чем нежность переросла в страсть, Леонардо остановился.

– Я не могу этого сделать, – отстраняясь, произнес он.

– Почему? – В ее голосе звучала растерянность.

– Потому что ваш порыв адресован не мне. Вы желаете Лоренцо. А я – не он. И даже если бы возжелал вас, то никогда не позволил бы себе проявить неуважение к другу.

Лукреция сокрушенно покачала головой. Ее черные кудри растрепались. Глаза наполнились слезами.

– Это неправда! Вы мне нравитесь, Леонардо. В вас столько нежности и чуткости, каких не встретишь у других мужчин. Но, может… я вам не нравлюсь? – робко спросила Лукреция.

– Не в этом дело. – В голосе Леонардо слышалось крайнее недовольство. – А теперь идите. Вам бы лучше вообще не приходить.

– Но почему? – не понимала Лукреция.

– Уходите! Слышите меня?! – На этот раз Леонардо сорвался на крик.

Внезапная злость, подобно молнии, поразила ее. Слезы хлынули с новой силой.

– Возможно, вы правы… – пробормотала она. – Мне и впрямь не следовало сюда приходить.