Понимая, что вот-вот произойдет, Людовико не колебался ни мгновения.

Он пришпорил коня, подскакал к ближайшему егерю и выхватил у него копье.

Тот, парализованный страхом перед разворачивающейся прямо на его глазах сценой, ослабил хватку и выпустил оружие без малейшего сопротивления.

Людовико крепко сжал копье и взмахнул им над головой.

Джироламо Риарио, оцепенев от страха, все еще сжимал в руке окровавленный охотничий нож, только что вонзавшийся в брюхо поверженного зверя. Его зрачки расширились от ужаса.

Меж тем второй кабан, несмотря на исполинские размеры, ринулся вперед с невероятной скоростью.

В тот роковой миг Людовико с боевым кличем метнул копье. Он уверенно держался в седле и четко видел цель. Копье со зловещим свистом рассекло воздух, сверкнув стальным блеском, и глубоко вонзилось в бок животного. Кабан издал пронзительный, исступленный рев, – казалось, вся боль мира прорывалась через его пасть.

От удара разъяренный зверь слегка сбавил ход, но не остановился.

И продолжал атаку.

Но удар, похоже, все же укротил его ярость – могучие ноги кабана подкосились, яростный порыв иссяк, и столкновение с Джироламо не оказалось столь сокрушительным. Зверь просто рухнул на папского капитана всей своей тушей, придавив его к земле, и забился в агонии, ощущая приближение смерти.

В этот момент подоспел Франческо де Пацци – одним прыжком соскочив с коня, он выхватил сверкающий клинок и принялся всаживать его в спину и брюхо поверженного зверя снова и снова.

Но кабан был уже мертв.

Копье, метко брошенное Людовико, глубоко вонзилось в бок, подведя зверя к смертельной черте.

При поддержке слуг Джироламо Риарио поднялся с земли. Бросил благодарный взгляд на подопечного, спасшего ему жизнь.

Затем он направился к Франческо де Пацци, который в слепой, неистовой ярости продолжал безжалостно терзать бездыханного кабана.

Длинный охотничий нож то вонзался в плоть, то выскакивал, залитый темной кровью, чтобы снова погрузиться в изуродованную тушу. Глаза Франческо неистово сверкали, руки были по локоть в багровом месиве, длинные черные пряди слиплись от крови и внутренностей поверженного зверя.

– Довольно, друг мой, – тихо произнес Джироламо, будто уговаривая капризного ребенка или безумца. А Франческо, пожалуй, был и тем и другим. – Хватит, – продолжал, – неужели вы не видите, что он уже мертв? – И осторожно положил ладонь на залитую кровью руку Франческо. Тот все еще сжимал рукоять ножа, с тем же упорством, что и молосс Риарио – челюсти.

Почувствовав руку синьора Имолы, Франческо вздрогнул и остановился.

Повернул голову, обвел всех взглядом.

Его горящие, полные безумия глаза, заставили поежиться и егерей, и слуг, и самого Риарио.

Только Людовико оставался невозмутим.

Теперь он прекрасно знал, с кем имеет дело. Следовало запомнить: Франческо де Пацци полностью оправдывает свою фамилию[64].

Зал сиял великолепием; стол был тщательно сервирован неаполитанским фарфором и серебром.

Высокие кессонные потолки с позолоченными фризами, роскошные гобелены на стенах, изысканная мебель тончайшей резьбы – Джироламо Риарио не жалел средств, обустраивая этот суровый, дышащий воинственностью замок под Имолой.

Пользуясь поддержкой дяди, он прибыл сюда как безраздельный властитель и, не теряя ни дня, принялся выжимать все соки из горожан и крестьян, облагая их всевозможными налогами и поборами. Так его сундуки быстро наполнялись золотом, а залы мрачного замка – роскошной утварью и изысканными предметами интерьера.

Но среди всего этого блеска именно Лаура Риччи, несмотря на зрелые годы, оставалась самым ослепительным украшением.

Тяжелые страдания, выпавшие на ее долю, словно обрели новую форму – превратились в ту красоту, что неподвластна времени. Казалось, пережитое Лаурой преобразовало некогда юную прелесть в чувственную грацию хищницы, и с годами это проявлялось все отчетливее: мать Людовико становилась более зрелой, манящей и опасной. Боль, щемящая, как забытый в теле нож, сопротивляясь времени, погружалась в глубины ее существа, наделяя Лауру загадочным, необъяснимым обаянием.

Хотя она уже перешагнула пятидесятилетний рубеж – явно не вчера, вероятно приближалась к шестидесяти, – глаза ее не утратили дикого блеска. И этот живой огонь затмевал глубокие морщины, прорезавшие ее прекрасное смуглое лицо с кожей, словно отлитой из янтаря.

Нарочито оставленные седые пряди, выбивающиеся из копны черных волос, вызывали у тех, кто ее хоть раз встретил, странное чувство – тревоги и одновременно непреодолимого влечения.

Мрачный наряд лишь подчеркивал притягательность Лауры Риччи: черное платье и гамурра того же цвета, бриллианты, сверкавшие на груди как осколки льда, серебро, переливавшееся на ткани, словно живая ртуть, и все еще упругая, соблазнительная грудь, поднимавшаяся над глубоким вырезом.

Так или иначе, никто из сидевших за столом не мог отвести от нее взгляда.

Секрет ее обаяния не поддавался объяснениям – чистый магнетизм, внушавший и страх, и восхищение. За каждым движением чувствовалась железная воля, перед которой любое сопротивление теряло смысл.

– Сегодня ваш сын спас мне жизнь, прекрасная госпожа из Норчи. – В голосе Риарио слышалось волнение – и от пережитой опасности, и от тревожного великолепия, что окутывало таинственной аурой лицо, плечи и грудь Лауры.

Женщина промолчала, едва заметно кивнув.

Риарио выглядел разочарованным.

– Неужели вас это не трогает? – спросил он с досадой.

Лаура выдержала паузу, прежде чем ответить. Ее забавляло, как трудно давалось ожидание этому мужчине.

Наконец она загадочно произнесла:

– Напротив, мой господин. Просто я обо всем уже знала.

Но эти скупые слова явно не удовлетворили синьора Имолы.

– Неужели? – недоверчиво приподнял он бровь. – И каким же образом, позвольте узнать?

– Я прочла это в картах.

– В картах?! – вмешался Франческо де Пацци.

– В «Триумфах», – уточнила Лаура.

Ситуация обретала мистический оттенок – флорентийский аристократ, похоже, все меньше понимал, о чем идет речь. Для него слово «триумф» означало лишь одно, и уж точно не имело ничего общего с картами.

Словно прочитав его мысли, Лаура поспешила с пояснениями – столь же точными, сколь и своевременными:

– Это не игра, мой господин, а совершенно особые карты, которые, если уметь их читать и понимать, могут предсказать грядущие события.

Франческо де Пацци растерянно заморгал.

– А… – закивал он, делая вид, что понял.

Лаура благосклонно улыбнулась, не утруждая себя дальнейшими разъяснениями.

– Стало быть, вы гадалка, дорогая моя госпожа, – с презрительным видом произнес Джироламо Риарио.

– Ничуть не бывало, – спокойно возразила Лаура. – Я толковательница «Триумфов». Я не предсказываю будущее – лишь смотрю на знаки, сокрытые в картах, и соотношу их с жизнью того, кого они касаются. Я не шарлатанка и не пытаюсь никого одурачить, а только расшифровываю и озвучиваю увиденное. Верить моему прочтению или нет – дело слушающего. Но несомненно: нападение второго зверя, едва не стоившее вам жизни, я увидела в картах – и именно сегодня утром.

– Если это так, могли бы и предупредить! – буркнул Риарио. – Хотя бы избавили меня от доброй порции страха.

– Но вы уже уехали. И в противном случае не признались бы, что мой сын спас вам жизнь, не так ли?

– Вы правы, черт побери, – согласился синьор Имолы. – Если бы не его хладнокровие, кабан сначала перебил бы мне ноги, а затем распорол живот. Чудовищных размеров зверь. К тому же разъяренный. Я в долгу перед вашим сыном. Поэтому можете просить о чем угодно – я не вправе отказать.

С этими словами Джироламо залпом осушил бокал красного вина. Виночерпий тут же поспешил наполнить его вновь.

– Говоря по правде, – вмешался Людовико, до сих пор хранивший молчание, – единственное, чего я желаю – и что действительно принесет мне удовлетворение, – это служить вам, мой господин.

– Прекрасный ответ, мой мальчик. Признаюсь, я вижу в тебе сына, которого у меня никогда не было. А после знакомства с твоей матерью мой энтузиазм, если позволите, только возрос.

Лаура загадочно улыбнулась.

Тем временем Франческо де Пацци, сбитый с толку этим потоком любезностей, начинал терять самообладание. Отхлебнув вина и закусив холодным пирогом с голубиным паштетом, он наконец счел момент подходящим, чтобы вставить веское слово.

Свою речь он попытался облечь в самую что ни на есть изысканную форму, хотя его представления об изысканности никак не соответствовали манерам остальных собравшихся.

Прочистил горло – будто это предупреждение могло вернуть разговор к главной теме их встречи – и заговорил:

– Достопочтенный господин, мадонна Лаура, юный Людовико. Сегодняшняя охота доставила мне величайшее наслаждение, как и сей роскошный ужин. Но позвольте перейти к сути нашего собрания – надеюсь, мою откровенность не сочтут чрезмерной. Все присутствующие здесь преследуют одну цель – избавить Флоренцию от Медичи, освободить город от клана кровопийц, который высасывает из него все соки ради личной выгоды и ненасытной жажды власти. Дабы не оставалось сомнений в моих намерениях, скажу прямо: лично я готов рубить головы Лоренцо и его брату, чтобы навсегда покончить со змеиным отродьем.

Джироламо Риарио разразился таким неудержимым хохотом, что опрокинул бокал, залив вином бороду. Но даже это не могло унять его громкий смех. Заметив, правда, что Франческо де Пацци не только не понял его бурной реакции, а уже надулся от обиды и вот-вот закатит скандал, синьор Имолы проявил благоразумие и поспешил объясниться.

– Боже правый, мой благородный друг, вот что значит говорить начистоту! Не так ли? Признаюсь, ваше предложение меня весьма заинтриговало. Однако мои советники – а я консультировался с ними неоднократно – убеждены, что с политической точки зрения это не лучший путь. Хладнокровное убийство может дать повод для развязывания войны. А доводить до открытого противостояния крайне нежелательно. Если мы обратим Флоренцию в пепел – то ради чего, спрашивается, вся эта затея?

– Что же вы предлагаете? – раздраженно спросил флорентиец. Беседа слишком затягивалась, его терпение таяло.

– Изгнание, – вставила Лаура.

Риарио одобрительно кивнул.

– Откуда вы знаете, что изгнание – лучшая мера для Медичи? – Франческо де Пацци нахмурил брови.

Глаза Лауры засверкали.

– Превосходный вопрос, мессер де Пацци. Но позвольте заметить – я видела вещи, которые вам и не снились. Когда Козимо и Лоренцо де Медичи были изгнаны из Флоренции по обвинению в государственной измене, я находилась там, под покровительством Ринальдо дельи Альбицци.

– Стало быть, – подхватил Франческо, – вы прекрасно помните, чем все закончилось.

– Понимаю, к чему вы клоните: изгнание стало роковой ошибкой, поскольку Медичи вернулись, усилившись вдвойне, и устранили Ринальдо.

– Именно.

– Да, это правда. Но изгнание не принесло ожидаемых плодов лишь потому, что под эгидой Ринальдо город бедствовал и подвергался грабежу. Флоренция не просто не любила Ринальдо – она ненавидела его и боялась. Так управлять Флоренцией нельзя. Город следует не укрощать, а обольщать.

– Признаюсь, не понимаю: что же поменяется на сей раз, если мы снова изберем путь, который однажды уже обернулся провалом?

Лаура вела беседу с поразительной легкостью. Джироламо был покорен и ловил каждое слово. Юный Людовико определенно пошел в мать. А в кого же еще?

– Начнем по порядку. Уверены ли вы, что вся семья готова встать во главе союза недругов Медичи, чтобы с помощью отвлекающих маневров совместными усилиями нанести удар по Лоренцо? Иными словами – смогут ли Пацци, особенно ваш дядя Якопо и, разумеется, вы лично, стать нашими союзниками? – обратилась Лаура к Франческо.

– Вам должно быть известно, сколько мы ссудили папе Сиксту Четвертому для гарантии…

Франческо вовремя осекся. Было крайне неделикатно напоминать, что именно его семья предоставила понтифику тридцать тысяч дукатов, позволивших Джироламо Риарио приобрести синьорию Имола. Тем не менее, оставив фразу недосказанной, он достиг двойной цели: с одной стороны, намекнул на тесные связи его рода с папским престолом, с другой – сумел не задеть самолюбие Риарио.

В конечном счете ход оказался безупречным. Даже тщательно готовясь, он вряд ли бы смог выразиться удачнее.

– Мы все прекрасно поняли ваш намек и благодарны за проявленную… деликатность. В конце концов, сам папа вверил вам управление финансами Святого престола, а потому подобная тактичность и благодарность – должное проявление учтивости. Я задал этот вопрос потому, что именно внутренние распри погубили дом Альбицци и его сторонников. Их оставили без поддержки. Мы не можем себе позволить повторить эту ошибку. А учитывая, что Гульельмо де Пацци и Бьянка де Медичи – супруги… согласитесь, мои опасения не лишены оснований?

Франческо кивнул. Джироламо испытал благодарность к этой необыкновенной женщине за то, что предотвратила вспышку гнева Пацци. Людовико смотрел на мать с восхищением. Да, она была поистине незаурядной особой.

– Вопрос уместный, не спорю, – отозвался Франческо. – Отвечу без колебаний: наша семья едина, и враг у нас один.

– Именно это я хотела услышать. Прекрасно. У каждого из нас есть веские причины желать падения Медичи. Но мы должны быть уверены, что личные мотивы достаточно сильны, чтобы устоять в случае внезапных осложнений. Одолеть Медичи удастся, только если атаковать Лоренцо с братом одновременно – как изнутри города, так и извне. Исходя из этих соображений, полагаю, что отлучение от церкви сейчас сыграло бы нам на руку.

Лаура перевела взгляд на Джироламо Риарио:

– Мой добрый господин, не приходит ли вам на ум кто-нибудь, обладающий подобными полномочиями?