Собаки рычали, нетерпеливо рвались с поводков – добыча была близко. Учуяв запах кабана, они ждали только команды, чтобы ринуться в погоню.

– Спускайте борзых! – крикнул Джироламо. Отдавая команду, он привстал в стременах.

Холодный ветер хлестал по полам темно-зеленого плаща, распахивая и вздымая его. Услышав приказ, егеря – каждый из них держал на поводке не меньше полудюжины овернских бракков и венгерских борзых – тотчас кинулись освобождать собак. Как только псы ощутили свободу, они сорвались с места, заливаясь лаем, будто в них вселился сам дьявол. В каждом движении – высоких прыжках, напряженных мышцах, мелькании лап – сквозила грация и смертоносная сила: они настигнут кабана и сломят любое сопротивление, даже если придется гнать его до самого края света.

Зазвучал охотничий рожок.

Джироламо не мешкая пустил коня в галоп. За ним мчались Франческо де Пацци, Людовико Риччи и знатные господа из его свиты – синьоры Имолы.

Мужчины едва поспевали за Риарио: казалось, Джироламо охватило настоящее безумие. В нем взыграла такая страсть к охоте, что он ни за что не позволил бы отнять у себя честь и удовольствие от победы. Он должен первым настигнуть вепря и вонзить ему копье в грудь.

За его владениями раскинулся густой заповедный лес, где росли преимущественно сосны и ели, образующие даже зимой плотный зеленый покров. Местами сквозь него пробивались лиственницы, чья золотисто-коричневая хвоя напоминала капли пламени в холодных сумерках.

Джироламо уловил запах страха. Кабан мчался, издавая пронзительный визг, а стая гончих и борзых подбиралась всё ближе. Вой и хриплый лай собак сливались с глухим грохотом копыт убегающего зверя. Вскоре Джироламо заметил поверженного овернского бракка с распоротым брюхом – дымящиеся внутренности запачкали зеленые и золотистые иголки под хвойным деревом.

Следовало проявить осторожность. Зверь коварен и явно не собирался сдаваться так просто. Тем лучше, подумал Джироламо: охота становилась еще увлекательнее.

Преследование продолжалось. Он вонзил шпоры в бока коня и погнал его на бешеной скорости, преодолевая заросли и множество коварных ловушек подлеска.

Словно молния, промчался сквозь густой лес и, не щадя голоса, прокричал о смене гончих. Егеря тут же выпустили вторую свору – свежих овернских бракков и венгерских борзых, чтобы вдохнуть новые силы в погоню.

Вскоре Джироламо дал знак спустить с привязи молоссов, уже пускавших слюни от нетерпения. Им не было равных в искусстве изматывать зверя яростными и точными атаками, позволяя охотникам с легкостью наносить решающий удар копьем.

Несмотря на все усилия, Франческо де Пацци и Людовико Риччи с трудом поспевали за Риарио. Особенно волновался Людовико: потеряв Риарио из виду, он тут же вспомнил наставления матери. В те дни она гостила в замке Риарио в Имоле, куда Джироламо пригласил ее, желая познакомиться лично. Он был наслышан о ее необычайной красоте – и вскоре убедился: хотя дама уже не молода, она по-прежнему сохраняет редкое обаяние и способность очаровать любого мужчину.

Тем не менее годы давали о себе знать – легкость и грация, с которыми мать Людовико когда-то гарцевала на лошадях, остались в прошлом. Поэтому она отказалась ехать на охоту и осталась ждать мужчин в замке.

Разумеется, Лаура не преминула заметить Людовико, как важно ему принять участие в конной охоте – особенно учитывая, с каким восторгом говорил о ней Джироламо Риарио. Страсть папского капитана к этому занятию была поистине пылкой: стоило лишь заговорить о добыче и копьях, как в глазах вспыхивал блеск – наслаждение, граничащее с одержимостью.

Судя по тому, как стремительно Джироламо ускакал и скрылся из виду, всё действительно так и обстояло. Правда, он не давал о себе забыть: время от времени трубил в охотничий рог с такой яростью и настойчивостью, что, пожалуй, даже легендарный Орландо из поэмы о Карле Великом, окруженный войсками Гано ди Маганцы, не сумел бы его превзойти.

Мысль эта вызвала легкую улыбку. Все слабости Джироламо лежали на поверхности: он отчаянно старался продемонстрировать свои доблесть и хитрость, хотя, трезво себя оценивая, понимал, что по-настоящему не обладает ни тем ни другим.

И все же в нем было столько упрямства и нежелания признавать собственные недостатки, что порой он действительно превосходил самого себя. Доблестью не отличался, но его вполне можно было считать смельчаком. Хитростью тоже не славился, но все соглашались: временами в его глазах проскальзывали искры коварства.

А по сравнению с Франческо де Пацци папский капитан и вовсе казался тонким стратегом. Франческо не был глупцом – отнюдь, – но совершенно не умел держать себя в руках. Его вспыльчивость, соединенная с кровожадностью, порой делала его по-настоящему опасным.

Людовико, конечно, не боялся Пацци, но уж точно не стал бы доверять человеку, в чьих глазах отражались болезненное ликование и тень извращенного удовольствия. От одного этого взгляда по спине пробегала холодная дрожь, и становилось ясно: стоит Пацци взяться за оружие, лучше держаться от него подальше.

Стараясь не задеть ветки и не вылететь из седла, Людовико пришпорил коня.

Лай собак раздавался все ближе.

Вдруг послышался крик – нечеловеческий, пронзительный, а через мгновение, выскочив на поляну, он увидел то, от чего перехватило дыхание.

– Подайте мне копье, немедленно! – заорал Джироламо Риарио.

Его лошадь застыла прямо перед кабаном. Щетина зверя, короткая и жесткая, стояла дыбом. С клыков, будто с лопастей, стекала алая жидкость. Вокруг, подобно разодранным тряпичным игрушкам, лежали тела четырех собак с распоротой грудью.

Один из молоссов все же успел вцепиться кабану в бок, и тот истекал кровью, издавая такое пронзительное хрюканье, что кровь стыла в жилах. И все же зверь по-прежнему был опасен: резко рванул и ударил клыками, вонзая их в тело пса. Тот заскулил – жалобно, почти по-человечески.

– Живее, живее, копье, сейчас же! – не переставал выкрикивать Джироламо Риарио, пока один из подручных не протянул ему оружие.

Выпрямившись в седле, папский капитан прикинул расстояние, прицелился и, на мгновение встретившись взглядом со зверем, метнул копье.

Острие вонзилось кабану прямо в грудь.

Тот взвизгнул напоследок и повалился наземь.

Но даже тогда раненый молосс, вцепившийся в его бок, не ослабил хватки.

Убедившись, что зверь пал под его ударом, Джироламо соскочил с лошади. Подошел к туше, вытащил длинный охотничий нож и вонзил его в брюхо кабана. Затем свободной рукой потянулся к псу и погладил его по голове.

– Молодец, Спингарда, молодец, не давал ему ни минуты передышки, правда?

Пес тихо заскулил в ответ и, когда хозяин начал гладить его по голове, наконец разжал челюсти, выпуская мертвого кабана из смертельной хватки.

Но стоило ему отступить, как всем стало ясно, что произошло.

На груди собаки зияла кровавая рана – судьба бедняги была предрешена.

Увидев, с какой преданностью пес сражался до последнего, Джироламо не мог сдержать слез.

И именно в это мгновение случилось непоправимое.

Собаки насторожились и подняли тревожный вой.

Они что-то почуяли?

За кустами мелькнула черная тень – массивное существо, покрытое короткой плотной шерстью.

Глухой, яростный рев не оставлял сомнений.

Кабан вырвался из зарослей, словно гигантский снаряд, и ринулся прямо на Джироламо Риарио.

Синьор Имолы похолодел от ужаса – похоже, этот промах стал для него роковым.