Поводья вверенного ему города выскальзывали из рук.

Лоренцо чувствовал: Вольтерра превратилась в зияющую рану. И если ее не залечить, начнется нагноение и зараза расползется по всем владениям, пока не поглотит всё без остатка. Но как это остановить?

Взгляд упал на собственное отражение в серебряном подносе.

На него смотрел усталый мужчина.

Одинокий.

Потерявший друзей.

Лишившийся соратников.

Жена месяцами избегала встреч, целиком отдаваясь молитвам. Мать тяжело болела и угасала.

Даже Джулиано – и тот отдалился после случившегося в Вольтерре.

Он перевел взгляд на сад виллы Кареджи, залитый солнечным светом. Вспомнил деда Козимо – как тот ждал его у подножия лестницы, чтобы вместе отправиться играть в лабиринте живых изгородей.

Как же его не хватало!

Мысли вернулись к недавним событиям.

С какой яростью он обрушился на Федерико да Монтефельтро за то, что тот не сумел удержать своих псов войны. Позволил им растерзать Вольтерру, несмотря на четкие приказы, отданные во дворе палаццо Медичи.

Федерико выслушал молча.

Потом пробормотал лишь четыре слова: «Вы даже не представляете». Лоренцо пытался добиться объяснений – тщетно. Кондотьер замкнулся в непроницаемом молчании. Словно увиденное потрясло его настолько, что лишило дара речи.

Когда тот удалился, Лоренцо понял, что нажил себе нового врага.

Теперь не приносило утешения чтение ни «Герметического корпуса», ни «Платоновского богословия о бессмертии душ», написанного Марсилио Фичино и посвященного Лоренцо.

Напротив, страницы книг лишь напоминали ему о собственной несостоятельности. Ведь в отчаянном стремлении защитить Флоренцию и свою семью он прежде всего потерпел поражение как человек: слишком погряз в земных делах, забыв о духе и силе идей. Но разве не идеи лежат в основе принципов мира и процветания? Разве не идеи определяют единство государства и справедливое распределение богатств?

И чего же он добивался, в конце концов, если не прочной синьории, способной поддерживать искусство и воспевать гуманизм в его высшем проявлении – ту самую любовь человека к чистому, неограниченному знанию?

В искусстве и познании Лоренцо видел средства для расширения горизонтов – не только собственных, но и сограждан. Личное богатство направлял на развитие прекрасного и полезного для общества: в этом заключалась его высшая цель. Всегда следовал примеру отца, Пьеро, и деда Козимо – одного из первых меценатов Опера-дель-Дуомо, благодаря которому был вознесен величественный купол Санта-Мария дель Фьоре, того, кто созвал епископальный собор, заложивший основы будущего воссоединения христианской и греческой церквей.

Но почему этим возвышенным устремлениям неизбежно сопутствуют мятежи и заговоры? Почему всякий раз, стоило Лоренцо приступить к созиданию, другие стремились разрушить его замысел?

Он вдохнул аромат лаванды и глицинии, позволив себе на несколько секунд раствориться в окружающей красоте. Но этого оказалось мало. Спустился по ступеням в сад, надеясь, что прогулка ненадолго избавит его от мыслей – от этой своры безжалостных псов, что терзали разум и лишали сна.

Лоренцо казалось, что он всегда придерживался ясной и четкой линии, но теперь закрались сомнения. Да и мыслимо ли всем угодить?

Флоренция любила его – в этом он не сомневался.

И он любил Флоренцию.

Всем своим существом.

Но почему тогда ускользала любовь самых близких? Да, он сам их оттолкнул – пожалуй, желая защитить. Но так ли обстоят дела? Или это всего лишь красивая выдумка – ложь в утешение и оправдание своих поступков?

Так не хватало Леонардо.

Так сильно скучал по Лукреции.

И не было избавления от этих мук.

Клариче разглядывала себя в зеркале.

Перед ней сидела женщина с длинными огненными волосами. Зеленые глаза, некогда живые, теперь потускнели – будто их затянула серая пелена.

Лицо осунулось, черты заострились. Аппетит пропал совсем. И хотя мысль умереть с голоду ей претила, интерес к жизни исчезал день за днем.

Затворничество стало формой существования.

Оказавшись на самой нижней ступени семейной иерархии, она сама оттолкнула Лоренцо – и муж в последнее время перестал ее навещать. Единственным утешением оставались молитвы и книги.

Каким далеким теперь казался тот спор о Лукреции. Клариче знала – они не перестали видеться. Все заверения мужа оказались пустыми – он не питал к ней ни капли любви. Даже когда он клялся, что порвет с любовницей, в его голосе звучала такая фальшь, как будто речь шла о досадном недоразумении, от которого легко отмахнуться.

Именно равнодушие, спрятанное за красивыми словами, глубоко задело Клариче.

С того момента – и навсегда.

Она всматривалась в глубокие фиолетовые тени под глазами, придававшие ее лицу унылый, болезненный вид – словно ее разъедала неведомая хворь.

Но она не хворала. Болезнь гнездилась в душе, разрывала ее изнутри и требовала исцеления.

А для починки не находилось ни сил, ни иглы, ни волшебной нити – той, что рождается только в любящем сердце. Воля иссохла, надежда угасла – даже зло, которое Клариче жаждала совершить, оборачивалось против нее самой. И тогда, не видя других явных последствий страданий, кроме исхудалого тела, она решила вырезать метки позора на своей коже.

Не отрывая взгляда от зеркала, Клариче протянула руку к полке. Пальцами нащупала небольшой кинжал с блестящим, острым лезвием. Стилет был великолепен: золотая рукоять, украшенная волчьей головой.

Коснувшись лезвием алебастровой кожи над грудью и глубоко вздохнув, она рассекла плоть до крови. Алая дуга расплылась, рубиновые капли проступили сквозь нежный батист ночной рубашки. Порез оказался достаточно глубоким – рана кровоточила, оставляя красные следы на светлой ткани.

Клариче, как завороженная, смотрела на восхитительное сочетание цветов: рубиновая кровь, сверкающая в свежем разрезе на белой коже. Затем взгляд скользнул по паутине шрамов, опутавших грудь, – будто она видела их впервые.

Но какое это имело значение? Разве кто-нибудь заметит?

Так продолжалось месяцами.

Она скрывала шрамы под черными одеждами с высоким воротником, доходившим до подбородка.

Даже в летний зной.

Прежде – и не раз – Клариче предавалась этому занятию, получая особое удовольствие от боли, которая вновь и вновь напоминала о неспособности угодить мужу и семейству Медичи.

Она поклялась себе не сдаваться.

Никогда.

Не иметь других мужчин.

Не восставать против установленного порядка.

Согласившись на брак с Лоренцо, она исполнила волю отца, мечтавшего о союзе с одним из самых могущественных кланов.

Не хотела разочаровывать его.

Но и доставлять удовольствие Лукреции Торнабуони, а тем более самому Лоренцо не собиралась. Молча терпела, принимая укоры, и обвиняла себя в слабости за то, что не хватало решимости убить мужа. А ведь бывали минуты, когда по-настоящему желала его смерти.

За то, что разрушил ее жизнь.

На мгновение вообразила эту сцену.

Было бы забавно – человека, чьей смерти жаждали многие, нашли бы с перерезанным горлом, а убийцей оказалась бы женщина, которой по статусу полагалось любить и почитать его больше всех!

Дерзкая мысль вызвала улыбку.

Но сколько в ней таилось горечи.

Клариче опустила стилет на серебряный поднос – лезвие, коснувшись металла, издало зловещий звон. Затем достала из шкатулки батистовый платок и осторожно промокнула кровь. Процедура заняла некоторое время – но, странное дело, не вызвала отвращения.

Досада от собственной несостоятельности вонзилась в сердце еще глубже.

Скоро пробьет час вечерни, и она направится в часовню. Почувствует под коленями твердую деревянную скамью – еще один акт умерщвления плоти, совершенный в смирении перед милостью Божьей. И с радостью забудется.