Джироламо Риарио ждал своего дядю.

В его голове зрел план, – стоит лишь продумать все до мелочей, и он не только сможет укрепить собственную власть, но и ослабит влияние Флоренции, возвысив при этом Рим.

После долгих совещаний с Людовико Риччи он убедился: замысел не просто имеет все шансы на успех, но и может стать частью большого заговора, который в итоге избавит всех от Лоренцо де Медичи.

Пока ждал, внимательно осмотрел помещение.

Третий ярус замка Сант-Анджело. Кабинет, где дядя любил уединяться для чтения и размышлений, больше напоминал склеп. Попасть сюда можно было лишь через потайной ход – настоящий шедевр инженерного искусства. Дверца, сливавшаяся со стеной, проявляла свои очертания только после приведения в действие скрытого механизма из соседнего зала.

В кабинете находился письменный стол из темного махагона, заваленный бумагами и пергаментами, уставленный чернильницами и перьями. Рядом лежали папская печать и сургуч, которыми запечатывали послания. Небольшой бюст его дяди из белого мрамора – работа Мино да Фьезоле. Стены украшали фрески со сценами Страшного суда кисти Гирландайо.

Это были лишь некоторые, менее значительные из тех шедевров, с помощью которых папа начал прославлять себя и свой род, постепенно наполняя Рим новыми произведениями. Среди них особенно выделялся самый амбициозный замысел – возведение Понте Систо, моста, сооруженного в его честь.

Франческо делла Ровере, впрочем, не скрывал своего стремления возродить величие Рима через собственное меценатство, благо налоги и церковные поборы исправно пополняли папскую казну. Особое рвение он проявлял, поддерживая строительство нового моста, которому предстояло носить его имя, ссылаясь на неоспоримый довод: ему больно видеть толпы паломников, теснившихся на мосту Святого Ангела в попытке попасть с левого берега Тибра к собору Святого Петра.

Но Джироламо, по правде говоря, мало интересовали мотивы показной дядиной щедрости – возведения монументов и создания произведений искусства. В данный момент он находился здесь ради вполне определенной цели.

Будучи капитаном папской армии, он значительно укрепил свою власть, но теперь жаждал собственных владений – своей синьории, так сказать, – причем недалеко от Флоренции, чтобы держать в поле зрения Лоренцо де Медичи, которого надеялся вскоре увидеть поверженным. Однако для этого требовалось получить официальную инвеституру и соответствующее пожалование земель от папы римского.

И в тот момент, когда Джироламо размышлял о синьории, раздался щелчок замка, дверь распахнулась, и в кабинет вошел сам понтифик.

Франческо делла Ровере был мужчиной высокого роста – худощавым и крепким, как тростник, с аристократическими чертами лица, выдающимися скулами и внимательным, проницательным взглядом, способным уловить малейшие внутренние движения. Свои и без того незаурядные способности он оттачивал годами похвального усердия в науках, что позволило ему впоследствии преподавать философию в ведущих университетах Падуи и Венеции. Племянника он знал лучше других: ему прекрасно были известны и ненасытная жажда власти Джироламо, и его склонность действовать опрометчиво, поднимая излишний шум.

Понтифик бросил на племянника испытующий взгляд, прекрасно понимая, что Джироламо ничего не делает без скрытого умысла. Эта абсолютная предсказуемость позволяла Сиксту IV читать его, словно раскрытую книгу собственных мемуаров.

– Мой дорогой племянник, – начал он, пока Джироламо почтительно опускался на колени, касаясь губами перстня рыбака.

– Довольно, – легким жестом остановил его понтифик. – Ты ведь мне родня, к чему эти церемонии? Разве не так?

– Но ваше святейшество прежде всего – папа римский, и мой долг – явить почтение как верующего, послушание как капитана папских войск и благодарность как племянника.

Франческо делла Ровере одобрительно кивнул: ответ племянника пришелся ему по душе. Тот, возможно, не был ни тонким стратегом, ни искусным оратором, но обладал важным даром – безошибочно чувствовал, что и когда следует сказать. За это папа ценил Джироламо выше прочих родственников, которых щедро одаривал титулами и привилегиями, ведь с первых дней понтификата ясно понял: церковный сан может стать орудием, способным превратить их род в один из самых могущественных в истории.

– Ну что ж, Джироламо, – произнес папа доброжелательным тоном, – какие вести ты принес? Надеюсь, они радостные и необременяющие, ведь я готовлю кардинала Карафу к одному из самых грандиозных крестовых походов в Святую землю, и боевой дух сейчас настолько высок, что мне нестерпимо было бы видеть его упадок из-за какой-то дворянской склоки! Впрочем, я весь внимание – излагай свои соображения.

Джироламо Риарио уловил скрытый намек в словах дяди, затем поправил выбившуюся прядь длинных каштановых волос, провел рукой по усам и наконец изложил то, что вынашивал в мыслях уже давно.

– Ваше святейшество, надеюсь, мои слова не огорчат вас, ибо, как вы скоро убедитесь, они направлены на разрешение проблемы, а не на ее создание.

– Да славится Господь, – произнес Сикст IV с лукавой улыбкой. Он уже догадывался, к чему клонит племянник, и приготовился слушать с особым вниманием.

– Во веки веков слава. Итак, вы, конечно, помните, что Лоренцо де Медичи предал Вольтерру огню и мечу, истребив ее жителей руками Федерико да Монтефельтро.

– Одно из самых гнусных деяний нашего мрачного времени, племянник мой.

– Так точно, – подтвердил Джироламо с нотой осуждения в голосе, – и все лишь ради захвата квасцовых рудников, чтобы пополнить и без того ломящуюся от богатств казну. Однако суть не в этом. То, о чем я намерен говорить, куда серьезнее. Ситуация накалена до предела – нужно поскорее найти человека, способного держать под пристальным наблюдением Флоренцию и ее правителя. Дай тому волю, он может посягнуть и на герцогство Модена, и на республику Сиена, лишив Папское государство законных притязаний на расширение границ.

– Другими словами? – нахмурился папа.

– Говоря иначе, ваше святейшество, Лоренцо де Медичи является серьезным препятствием для вашей власти. Вольтерра была всего лишь вассальным городом, но кто поручится, что Лоренцо ограничится нынешними границами? Именно поэтому я разработал план, с помощью которого можно одним ударом избавить вас от потенциального врага. К тому же, смею полагать, вы никогда не испытывали особого почтения к скромной династии суконщиков, со временем окрепшей и возомнившей себя всесильной.

– Все верно. Однако я не склонен поощрять вашу ненависть к Медичи – как ни крути, они могущественны и имеют влиятельных союзников.

На сей раз кивнул Джироламо.

– Несомненно. Ваше святейшество прозорливы, и потому я тщательно обдумал свое предложение: вам нужен сторожевой пес у ворот ваших владений. Если Медичи почуют возможность расширить влияние, этот пес поднимет тревогу лаем – и, если потребуется, вступит в бой. И этим псом, ваше святейшество, буду я – верный слуга, капитан папской армии и ваш племянник. Все три ипостаси ныне воплощены во мне.

Папа едва сдержал смех. Неужели племянник и вправду настолько предан, что готов называть себя «сторожевым псом» его владений? Франческо делла Ровере искренне восхитился – верность в эпоху, когда даже кровные узы стали подчиняться законам выгоды, была редкой добродетелью.

– И что бы вы хотели получить за столь ценную службу? – спросил он без промедления.

– Синьорию Имолы, ваше святейшество. Земли небольшие, но стратегически важные – на северной границе Флорентийской республики. С башен городка как на ладони просматриваются все маневры Лоренцо де Медичи. К тому же один мой доверенный убежден: семья Пацци рано или поздно выступит против его гегемонии.

«И это всё?» – мелькнуло в голове у Франческо делла Ровере. Получить самого преданного из сторожевых псов, готового стеречь Медичи в обмен на жалкую, никому не нужную синьорию?

Слишком уж заманчивое предложение.

Правда, передача Имолы могла вызвать некоторое недовольство – даже критику. Но, в конце концов, разве он не папа римский? Кто осмелится ему перечить? Герцог Миланский Франческо Сфорца? Вряд ли – если получит достойную компенсацию: формально земли принадлежали ему, но за разумную сумму он уступит их без колебаний. Прагматик до мозга костей, чье герцогство погрязло в долгах, вряд ли откажется от звонкой монеты – в этом папа практически не сомневался.

Гораздо больше его беспокоила партия Пацци. Следовало выяснить, что именно замышляет племянник.

– Мой дорогой племянник, я без колебаний дарую вам синьорию Имолы. Более того, вы поступили мудро, попросив об этом, ведь столь скромная награда несоизмерима с ролью, которую вы на себя берете. Обещаю: вопрос будет решен в ближайшее время. Но теперь скажите откровенно: какое место в ваших планах отведено семейству Пацци? Я знаю Франческо и признаюсь – его пылкий нрав вызывает у меня опасения. Если вы замышляете какую-то грязную интригу, я не смогу вас прикрыть.

– Даже мысли такой не допускаю, – заверил его Джироламо, – я намерен заключить союз с Пацци, чтобы Флоренция сама избавилась от Лоренцо и его брата Джулиано – точно так же, как когда-то поступила с Козимо и Лоренцо-старшим.

– Вы же помните, чем все закончилось тогда? – прищурился понтифик.

– Да, но на этот раз все будет иначе.

– Что ж, – губы дяди растянулись в улыбке, – тогда готовьтесь вступить во владение Имолой. Обещаю, скоро она станет вашей.

Франческо склонил голову.

– Безмерно благодарен вашему святейшеству, что не отказали в этой чести.

– Пустяки, – отмахнулся понтифик, – вы правы: высокомерию Лоренцо де Медичи действительно нет предела. Знать, что кто-то будет зорко следить за тем, чтобы он не прибрал к рукам новые земли нам в ущерб, – великое для меня утешение.

С этими словами папа протянул племяннику руку в знак прощания. Аудиенция окончилась.

Франческо вновь поцеловал папский перстень.

И, еще раз поблагодарив дядю, удалился.