Сидя в высокой траве под ласковыми лучами летнего солнца, Леонардо дул на листок, и легкий свист убаюкивал его.

Слухи о резне в Вольтерре дошли и до него. По его мнению, история эта никак не пойдет на пользу Лоренцо. Никоим образом. Хотелось бы протянуть бывшему другу руку помощи. Но что-то удерживало. Ведь поклялся больше не искать с ним встреч. Вероятно, это глупое упрямство, но Леонардо не собирался поступаться тем, что было для него дороже всего, – верностью слову. Он никогда не отказывался от сказанного.

Даже если из-за этого одиночество становилось еще горше.

Ему казалось, что Лоренцо больше не способен ни поддерживать дружбу, ни отвечать на любовь. Вот и Лукреция призналась, что Лоренцо отдаляется. Но, возможно, именно эта растущая между ними дистанция и была тем, чего добивался правитель Флоренции. Разве это не своеобразный способ защитить их обоих? Поначалу Леонардо даже не задумывался об этом. Лоренцо так настойчиво стремился сохранить их дружбу, и он верил в его искренность. Но потом, когда каждый сделал свой выбор, ему показалось, что Лоренцо остался доволен.

Испытал облегчение – вот, пожалуй, выражение, которое подходило лучше всего.

Как будто сама осада Вольтерры была знаком свыше, предостережением, – ведь их с Лоренцо дружба могла стать угрозой и для него, и для Лукреции.

Леонардо узнал, что некоторое время назад Лукреция приходила к Лоренцо и что они провели вместе ночь. Но, осознав, что совершил ошибку, Медичи поспешил оттолкнуть ее, хотя чувства не угасли.

Похоже, Лоренцо добровольно заперся в одиночестве, сотканном из власти и верности единственной госпоже и повелительнице – Флоренции.

Конечно, он все еще сочинял Лукреции стихи и оды и, несмотря на все благие намерения, так и не сумел изгнать ее из памяти и сердца.

Каковы теперь отношения между Лоренцо и Клариче, Леонардо было неведомо. Их брак едва ли походил на идиллию, но он не сомневался: друг искренне пытался стать примерным мужем.

В последнее время Лоренцо явно стремился к последовательности в действиях и верности – семье и своему городу. Это импонировало: ведь к такой внутренней цельности стремился сам Леонардо.

С той лишь разницей, что у него нет ни города, нуждающегося в защите, ни возлюбленной, достойной его сердца, ни супруги, которую следовало почитать. В каком-то смысле он не имел ничего – и одновременно обладал всем.

Свобода и любовь к знанию – этих двух составляющих Леонардо хватало с избытком, и именно их он намеревался отстаивать всю жизнь.

Леонардо мысленно вернулся к минувшей ночи.

Ему снова приснился коршун.

В том сновидении он был ребенком, покачивающимся в маленькой колыбели. Вдруг появился коршун – величественная птица с бронзовыми перьями кружила в небе, затем проскользнула прямо в комнату через открытое окно, уселась на краю колыбели и – к изумлению Леонардо – просунула большие хвостовые перья к его губам. Перья трепетали и хлопали, пока не заполнили весь рот.

Это был странный и причудливый сон, не лишенный тревожности, но Леонардо не испытывал страха – ни во сне, ни после пробуждения.

Возможно, видение было связано с дядей Франческо. Еще мальчишкой Леонардо обожал бродить с ним по лесам и полям. Именно дядя впервые рассказал ему о раздвоенном хвосте коршуна и о том, как эта удивительная птица умела подстраивать крылья под воздушные потоки: смело взмывала на головокружительные высоты, используя ветер, когда тот поднимался, и осторожно парила на легком бризе, когда он стихал. И тогда коршун пикировал, касаясь воображаемой черты под Кассеро – башней в деревне Винчи.

Леонардо наблюдал за коршуном и его завораживающим полетом. Вслед за его траекториями взгляд скользил по полям и лугам вокруг домика в Анчиано, затем поднимался к краю леса, где на опушке стояли последние деревенские дома.

Именно безрассудный и чудаковатый дядя привил Леонардо любовь к природе, к каждому ее созданию.

Они часто спускались вместе к реке, потом снова забирались в чащу леса, где наблюдали за таинственными превращениями насекомых и изучали состав бурых комьев земли. Леонардо поражало, как среди полей, скованных зимним льдом, хрупкой травинке удается – с первым теплым дыханием весны – пробить себе путь сквозь окоченевшую темную корку, усыпанную инеем.

И вот однажды эта простая, но увлекательная жизнь закончилась. Отец Леонардо, Пьеро, поговорил с дедом и попросил взять мальчика с собой во Флоренцию. Дед Антонио подошел к внуку, взял его за щеки и приподнял ему голову, глядя в глаза:

– Ты увидишь Флоренцию, мой мальчик! Перед тобой откроется весь мир. Понимаешь ли ты это?

Леонардо сделал вид, что обрадовался, не понимая до конца смысла дедовых слов. Но, заметив благосклонные взгляды отца и дяди Франческо, он, хоть и нехотя, улыбнулся. Заранее чувствовал, что будет тосковать по безмятежным дням, проведенным с дядей. Но в то же время понимал – та пора безвозвратно прошла. И словно в подтверждение, той ночью ему приснился коршун: птица парила над его колыбелью и, размахивая раздвоенным хвостом, пыталась разомкнуть его губы.

На следующее утро Леонардо отправился во Флоренцию. Путь оказался не близким, но и не слишком утомительным, и, наконец, перед ним распахнул двери удивительный город.

Погруженный в события, отпечатавшиеся в глубинах памяти, Леонардо поднял глаза к небу.

Черный коршун с пронзительным, вибрирующим свистом разрезал воздух.